Вы находитесь на старом сайте НГУ. Перейти на новый сайт

«Я искренне ненавижу писать, потому что это самое мучительное занятие»

Егор Мостовщиков, заместитель главного редактора сайта «Сноб» и шеф-лобстер самиздата «Батенька, да вы трансформер», за свою карьеру работал в «Новой Газете», The New Times, «Русском Репортёре», «Коммерсанте», Forbes, The Village, GQ, «Большом Городе», «Афише» и Esquire. Номинант на премию «Журналист года» в 2014 году по версии GQ рассказал нам, как написать текст и выжить.

— Ты в написал в Facebook, что захотел стать журналистом, потому что твой первый редактор Андрей Иллеш был крутой и в шляпе. Только поэтому?

— Ха-ха, нет, конечно. Моя история не совсем показательная. В нашей семье это называется детская травма. Потому что у меня журналистская семья: папа (Сергей Мостовщиков — прим. ред.) — известный журналист— и дедушка (Александр Мостовщиков — прим. ред.) тоже был известным журналистом, он работал руководителем отдела информации в «Московских новостях». А папа создал в девяностые журнал «Новый очевидец», «Столицу», придумал «Большой город», был главным редактором «Крокодила» и Men's Health. Плюс моя мама — журналист, и тётя с дядей тоже. Я рос среди журналистов и только этих людей всю жизнь и видел вокруг себя. Ещё в пять лет понял, чем хочу заниматься и ни разу не сомневался в этом.

— Каким был твой первым журналистский опыт?

— Когда я был мелкий, мы с друзьями предпринимали более-менее успешные попытки сделать собственное издание. Собственно, не сильно я вырос из этого возраста: с Настей Травкиной мы сейчас делаем «Батеньку», а она уже упарывалась с нами в 14-15 лет . Мы создали журнал Teenage, посвящённый подросткам, — замахнулись на большие высоты и решили полностью ******* [украсть] подростковый New Yorker. То есть у нас были рисованные обложки, рисованный шрифт, три колонки, карикатуры. Более того, журнал Teenage мы смогли зарегистрировать как СМИ в Министерстве печати на мою маму. Мы выпустили один номер, напечатали 20 экземпляров на бумаге. Потом сделали ещё пару номеров, но у нас не на что было их издавать — мы печатали их на принтере, как полные нищеброды. У нас даже редакция была на Петровско-Разумовской, это где-то в анусе мира. А когда я уже на первом курсе журфака был, мы смогли у знакомых найти бесплатную комнату и честно туда ездили, притаскивали какие-то ********** [разбитые] «пентиумы» и на них делали журнал.

Иллеш — человек, который помогал нам Teenage делать. Он был руководителем отдела информации «Известий», редактором у отца, что вообще феноменально, потому что в таком юном возрасте, как папа, тогда в величайшую советскую газету «Известия» не попадали. К моменту, когда мы начали делать Teenage, Иллеш уже перестал работать журналистом, разочаровался во всём, сидел старый, унылый и книжки писал. А потом к нему в руки попал Teenage, и он очень сильно вдохновился. Я попросил его учить нас уму-разуму, потому что мы вообще мелкие были и нифига не понимали. И Иллеш проводил с нами занятия, правил тексты, объяснял, что к чему. Это реально был мой первый полноценный редактор. Я про него вступительное сочинение писал на журфак.

— Ты на пары ходил?

— Я большую часть времени на работе торчал, и ходил в университет редко и непонятно, на что. Уже в первую сессию у меня было 17 хвостов: я просто пропустил все экзамены. Для однокурсников я был таким барометром: все в ужасе носятся из-за двух хвостов, думают, что их отчислят, а потом узнают, что у меня восемь хвостов, и сразу перестают нервничать. Я даже придумал систему — приходил сразу на вторую пересдачу, потому что там было легче всего сдать. Но почти никогда не пропускал пары по литературе, истории и литредактированию, где меня очень ругали за то, что мне дали текст отредактировать, а я его целиком в мусорку отправил, сказав, что с ним бессмысленно пытаться что-то сделать. А всё, что касалось основ журналистики, было какой-то бесполезной штукой, поэтому я туда не ходил. Но я люблю журфак МГУ — это лучшее место на планете, куда я мог попасть.

— Где ты работал, будучи студентом?

— Вообще моя первая полноценная заметка, не считая «Большого города», где я с двенадцати лет писал по папиной просьбе в раздел «Дети», вышла в пятнадцать лет в «Новой газете». Это был текст для Teenage'a, а Иллеш его отправил в «Новую газету». Он был про лего, но на самом деле не про лего. На первом и втором курсе я работал в «Новой газете» и занимался ещё кучей фрилансов: в отделе культуры «Коммерсанта» бегал по выставкам современного искусства, вёл рубрику про новые медиа в Open Space, делал какие-то интервью для газеты «Акция», что-то писал для журнала «Хулиган» и вообще как всегда брался за всю работу, какая только была. Но это всё баловство. В 2010 Евгения Альбац меня позвала корреспондентом отдела политики журнала New Times, и это была моя первая полноценная работа, без байды, потому что я просто жил на работе и окончательно перестал ходить в университет. Однажды даже поставил рекорд и 72 часа безвылазно сидел в редакции. За два года в New Times я научился выдержке, умению выживать в стрессовой ситуации, не сходить с ума от работы и не ныть, что её очень много. Альбац — это, конечно, реальная замена армии, где ты натурально ползаешь и красишь траву зелёной краской. Я очень жалею, когда общаюсь с молодыми коллегами, что я не могу отправить всех к Альбац на работу, чтобы она выбила дерьмо из бошек зазнавшихся журналистов. Потом я ушёл в отдел репортажей «Русского репортёра», где проработал два года. Летом 2014-ого я стал спецкором Esquire и через полтора года меня сократили. И теперь я заместитель главного редактора «Сноба». И всё это время я писал фрилансом в кучу изданий, в Forbes, GQ.

— Никогда не хотелось поработать на радио или телевидении?

— Телевидение — это абсолютно не моя история. На первом курсе мы делали радиовыпуск, телевыпуск и газету. До сих пор в интернете висит ролик, где я делаю выпуск новостей. Это настолько убого — я перед камерой превращаюсь в кабачок. Мне кажется, что телевидение — ненастоящий, лживый носитель, с точки зрения журналистики, это какая-то кастрированная картинка. Я просто видел и знаю, как работают телевизионщики, потому что у меня много друзей оттуда, и это непонятная и неинтересная мне деятельность. Там люди просят рабочего сделать вид, что он закручивает гайки, и потом показывают, как чувак стоит и воздух закручивает, потому что телевизионщики, наглые ребята, ему так сказали. Хотя я сейчас понимаю, что в приложении к «Батеньке» залезть на территорию телевидения было бы интересно, не самому делать сюжеты, а в качестве редактора придумывать какие-то штуки. То же самое с радио. Звали на «Эхо Москвы», когда я возвращался из революционного Каира и с выборов мэра Киева, но меня это никогда не вставляло. А вот в приложении к самиздату подкасты и аудиолекции — правильная и очень нужная штуковина. Как журналисту мне это не интересно, но если следовать логике захвата всех носителей и всего мира, телевидение нужно.

— Я знаю, что у тебя есть весёлые истории про работу в «Ленте.ру» и «Афише».

— Да у меня про все издания есть. С «Лентой» было всё очень просто — меня Ваня Колпаков и Галя Тимченко позвали работать спецкором, потому что Андрей Козенко стал редактором отдела «Россия», и у них освободилась вакансия. Я согласился, сообщил начальнику, что ухожу, сел писать темы для текстов и мне пришло сообщение от папы типа «Что за новости про Тимченко? Ты без работы остался?» Я только открыл свой документ, где стабильно есть 70 тем, которые мне интересны, хрустнул пальцами и увидел в новостях, что Тимченко уволили. Я пишу Колпакову и он мне говорит: «Чувааак, ад». Этим же вечером я поехал в «Ленту», мы выпивали, все орали, а Колпаков бегал по редакции, показывал на меня пальцем и говорил: «Ты самый успешный спецкор Ленты.ру!», потому что я успел побыть им часа два, если не меньше. Это была абсолютно прекрасная история.

Потом после сокращения из Esquire меня позвали в «Афишу» редактором печатного журнала, и я согласился, хотя мне не было интересно туда идти. Но Даня Трабун, на тот момент, главный редактор журнала «Афиши», а сейчас главред сайта Esquire — отличный парень, и я захотел с ним поработать. Но потом выяснилось, что новые менеджеры издания хотят всё оптимизировать, придумать что-то новое и клёвое. Журнал не приносил прибыли давно, и Трабун с большим трудом делал так, чтобы он жил. Потому что зачем покупать «Афишу», если её все брали ради расписания кинотеатров и ресторанов, которое теперь в сети? В общем, журнал есть, а его никто не читает. И, с одной стороны, его обидно закрыть, потому что это важная культурная веха в московских медиа, а с другой, как-то хрен его знает. Руководство выбрало промежуточный вариант — не закрыть, а сделать 4 номера в год. Сначала мы с Трабуном обрадовались, потому что можно придумывать какие-то мощные истории, и месяц практически жили друг с другом — придумывали новую концепцию «Афиши» — журнал-сериал из 12 серий на три года выпуска, после чего «Афиша» должна была перестать существовать. Мы там придумали много интересных ходов: все тексты должны были писаться от второго лица, чтобы читатель становился соучастником описываемых событий. Сериал, в котором главный герой — ты сам, всегда хочется досмотреть. Но концепцию не утвердили, к делу подключился менеджеры, которые говорили, что им нужно что-то инновационное, а на деле хотели получить Esquire в его первозданном виде. А потом сократили всю печатную редакцию и не хотели выдавать им компенсации. Я подумал, что не очень интересно работать в журнале, если шёл туда ради команды, а команды уже нет, и с ними так некрасиво поступили.

— Ты работал в New Times, в Русском репортёре, в Esquire — всё это печатные журналы. Как себя чувствует печатная журналистика?

— Не очень, но это, в принципе, закономерно. Журналы пытаются придумать, как им жить дальше, ужимаются, чтобы эффективно функционировать. Здесь нет никакого секрета: все пытаются придумать способ выживания и понять, зачем они существуют, а это не так просто даётся изданиям.

— Раньше ты много писал сам, теперь — больше редактор. Не скучаешь по работе корреспондента?

— Скажу честно, я искал новое место работы, где можно будет меньше писать, чем обычно. Я смотрю на ребят вокруг и не всегда понимаю нытьё на тему «как много работы, я не успеваю всё писать». Я работал в New Times и натурально жил там, но успевал ещё работать в пяти изданиях. Так много текстов написал, что захотел взять небольшой перерыв. Это не значит, что я не хочу писать. Хотя я искренне ненавижу писать, потому что это самое мучительное занятие. То есть я люблю это дело, но оно убивает всё живое во мне. Сейчас я пишу в «Снобе» серию про порнуху, и она с большим трудом идёт, учитывая повседневную редакторскую занятость и перезапуск сайта «Батеньки». В 2016 году я выдам существенно меньше текстов, чем в пятнадцатом и, тем более, в четырнадцатом. Понятно, что эта работа на всю жизнь, и я никуда от неё не денусь. Я собираю архив своих текстов, потому что они потом могут пригодиться. Вчера сидел и вырезал из журналов тексты за три года, и их очень много в огромном количестве изданий. Каждый текст — это мучение и каторга. Я про них думаю с содроганием, но это всё равно любимое занятие.

— Ты говорил, что любой более-менее серьёзный текст пишешь на специальных жёлтых блокнотах. Когда они закончатся?

— Надо уже новые покупать, но я их в Москве не могу найти. Вот эти я купил в аптеке во время командировки в Сан-Франциско. Это какие-то дешёвые блокноты, в которых всякие юристы что-то пишут. Это странная хрень, но я пишу текст от руки. Раньше это были стопки листов А4, сшитые скрепками, а теперь блокноты. На компьютере я пишу предложение и сразу начинаю его редактировать, а это затягивает процесс, и в результате ничего не пишется. А так ты рукописные текст вбиваешь в компьютер, и через три редактуры у тебя готов абзац.

— Как Егор Мостовщиков пишет текст?

— Это надо у моей девушки спросить. За много лет совместной жизни она уже выработала схему того, как пишется мой текст. Сначала я оптимистичный, потому что собираю фактуру и всё хорошо, потом сажусь и долго тяну кота за яйца и ковыряюсь в мелочах, потом понимаю, что ничего не получится, и это будет полный провал и трэш, и пребываю в абсолютном ужасе. Ближе к дедлайну начинаю с трудом пробираться сквозь толщу текста и в конце говорю, что вроде даже ничего. Это полная смерть, я всё время ненавижу себя. По-моему, Хантер Томпсон говорил, что писать текст очень просто — садишься за печатную машинку и истекаешь кровью. Кажется, он был прав.

Если говорить о технических вопросах, тут тоже есть жёсткая схема. Каждый текст — это условная папочка: отдельно интервью, отдельно расшифровки, отдельно заметки. Перед написанием текста я смотрю всё, что собрал, будь это моя фактура, открытые источники или выдержки из документов. Я это дело распечатываю и подчёркиваю ручкой, что кажется важным, — это первый съём фактуры. Потом, например, понимаю, что фактуры меньше, чем нужно было найти, и начинаю придумывать, каким образом это упаковать так, чтобы хватило того, что есть, и всё срослось в какую-то понятную историю. Затем я начинаю думать над структурой, и это самый долгий процесс, не считая написания. Иногда в этот момент полезно почитать какую-нибудь специальную литературу. Всё, как правило, на английском языке, потому что на русском об этом не пишут. Нужно, чтобы получилась какая-то картинка, которая бы показывала, как из пункта А пройти в пункт Б. Когда есть каркас, я беру ещё раз всю свою фактуру и начинаю помечать, что к какой части текста относится, и собирать куски воедино. Потом всё ещё раз распечатываю, сажусь, беру свой жёлтый блокнот, ручку, свои записи и иду абзац за абзацем, главка за главкой. В идеале, после написания текста надо отложить его на день и посмотреть свежим взглядом, выбросить всякие интонационные неточности и отправить редактору.

— Что такое «Батенька, да вы трансформер»?

— Это же очень просто. «Батенька, да вы трансформер» — это орден, самиздат, подкасты, магазин, экспедиции. Это миссия, которая ставит своей целью описать трансформации, которые происходят вокруг нас во всех сферах жизни из-за того, что Конец света давно наступил, просто никто не заметил. «Батенька, да вы трансформер» — это не сайт, это не конкретный медиум, это, в идеале, вещь, которая займёт собой все существующие носители, включая Павильон Идиотии на ВДНХ и парк развлечений «Батенька-лэнд». «Батеньке» нужно захватить весь мир.

— А зачем тебе «Батенька»?

— Я не уверен, что на этот вопрос есть какой-то понятный ответ. Я придумал эту штуку много лет назад, и команда очень много лет собиралась, кристаллизовалась. Настя Травкина и Антон Ярош стоят у самых истоков — я придумал название, и мы много лет всё это обмозговывали, создавали концепцию. Мы пытались запустить «Батеньку» много раз, но ничего не получалось, и мы отказывались от этой идеи. Это была заноза в мозгу, и я с 2007 года пытался выбросить её из головы, но она не хочет никуда деваться. «Батеньку» не получается не делать, и поэтому его нужно делать. Тут нет какой-то меркантильной цели, это просто вещь, которую мы, как минимум, Травкина, Ярош и я, не можем не делать. У меня есть ощущение, что ребята, которые принимают в этом участие размышляют примерно так же. Есть какая-то причина, которая нас всех держит вместе. Что это такое, я не знаю и не уверен, что хочу знать. В этом — страшная потусторонняя магия.

— На странице краудфандингового проекта «Батеньки» написано, что самиздат существует без каких-то финансовых вливаний. Где ты нашёл людей, которые работают бесплатно?

— Для людей, которые стоят у истоков, это важное детище. Для на вопрос денег не первостепенный, но мы надеемся, что сможем поставить это всё на коммерческие рельсы и получать какой-то доход. Что касается остальных, по моему опыту, когда я делал Teenage и разные другие медиа, когда я изображал, что нужно делать не «Батеньку», а что-то другое, найти людей несложно. Есть одно требование — послание в космос, которое нужно сформулировать: «Я буду делать журнал, посвящённый тому, что подростки — мерзкие твари, которые хотят, при этом, выглядеть классными и издавать New Yorker. Как только такое честное послание сформулировано, люди придут. Это всегда так работает, а не «Батенька» такой гениальный и невозможный, что притягивает людей, которые хотят этим заниматься. Как только ты самому себе и людям сможешь объяснить, чего зачем ты хочешь, пространство само всё сделает за тебя — само найдёт художников, авторов. Оно гораздо умнее нас всех.

— Ты собираешь архив своих текстов. Тебе нравится, что ты написал когда-то давно?

— Ну, я вот вчера разгребался, прочитал свой старый текст в «Афише» про жизнь на окраинах Москвы — ну такое, можно было лучше. Я не испытываю отторжения, как многие коллеги, типа «всё, что я сделал, — полное говно», потому что это неправильно. Мне кажется, к своей работе нужно относиться с уважением. Если ты не будешь себя уважать, никто не будет. Но если попадается мой старый текст, я всегда прихожу к выводу, что его можно написать лучше или не писать вообще.

— А ты как-нибудь отдыхаешь?

— Я не умею, это большая проблема. Как я представляю идеальный отпуск: я сижу на Мальдивах (я там не был ни разу, но там красиво, судя по всему), тёплый белый песок, прозрачная вода, морской бриз, я открываю ноутбук и работаю. В этом плане, я конченый человек. Травкина говорит, что трудоголизм — это новая форма лени, потому что трудоголикам просто не хочется заниматься своей жизнью. Меня это пугает.

Беседовал Петр Маняхин

Last edit: 19.07.2016 22:54