Основные разделы

 

Домашняя
Общий очерк
Основные разделы
Лица
Явления
Библиография

 

 

ТОЧНОЕ ЗНАНИЕ И ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ В ПОЗДНЕЙ АНТИЧНОСТИ И ВИЗАНТИИ

 

2. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ И ДИСЦИПЛИНЫ

 

| Философия | Логика | Математика | Астрономия | Медицина | Астрология | Алхимия |

| Физика | Космология | Зоология | Ботаника | Минералогия | Фармакология |

| География | Картография | Демография | Образование |

| Технология | Хронология | Метрология | Экономика и экономические теории | Право |

| Оружие | Архитектура | Литература | Терминология | Перевод | Книга |

| ЭстетикаЭтика | Богословие |

 

 

ФИЛОСОФИЯ, как ее определяет Иоанн Дамаскин (Kotter/1:56), 1) знание о сущих (onta) как сущих; 2) знание божественных и человеческих предметов; 3) приготовление (melete) к смерти; 4) уподобление Богу; 5) искусство (techne) искусств и наука наук и 6) любовь к мудрости. Эти определения, собранные неоплатониками Александрийской школы (Аммонием, Давидом Философом и Илией Александрийским), происходят от аристотелевских (1, 5), стоических (2), и платонических (3, 4) концепций философии, также указывая на происхождение слова (6). Вместе с этими школьными определениями, философия как термин могла иметь в Византии значения, разработанные уже в патристический период. Отвергая претензии языческих философов на право называться источником просвещения, этического совершенства и знания божественных начал, христиане считали свою религию истинной философией по сравнению с «внешней» (языческой) философией (he exo philosophia), вдохновлявшей ересь. Определение христианского образа жизни как истинной философии было еще более детализировано, и философия могла относиться к отдельным парадигмам такой жизни: мученичеству или монашескому идеалу. В Византии можно встретить и более широкие значения философии как обозначение красноречия, образованности, и эрудиции.

Иоанн Дамаскин подразделяет философию на два раздела, теоретический (касающийся знания) и практический (относящийся к добродетелям). Теоретический раздел включал физику, математику (арифметику, геометрию, астрономию и гармонику), и «теологию» (= метафизику как изучение нематериальных сущностей, Бога, ангелов, душу); практический же раздел включал этику, «экономику» (т. е. бытовую этику) и политику. Иоанн Дамаскин считает логику скорее инструментом, чем отдельным разделом философии. Такое деление философии, также происходящее от неоплатонизма, оставалось стандартным (по крайней мере как идеал) в Византии, оно определяло порядок философского курса обучения, начинающегося с логики и этики, продолжающегося (в некоторых случаях) через физику и математику к метафизике. Первые стадии этого курса, вместе с риторикой, составляли краеугольный камень высшего образования в Византии.

Вопрос существования специфически византийской философии рискует оказаться анахронизмом, если он предполагает современный критерий того, что может считаться философией. Если философия рассматривается в историческом развитии, ее можно увидеть в Византии в интересе к античной философии и попытках развить и критически осмыслить это наследие. Этот труд в свою очередь послужил жизненно важным источником вдохновения для философии Возрождения. Мы отметим здесь некоторые из основных периодов, деятелей и тем византийской философии, а также проблему ее взаимоотношения с христианской религией.               

Начала византийской философии можно найти в неоплатонизме Прокла и его школы в Афинах, и его ученика Аммония и его школы в Александрии. Эти школы не только установили философский курс обучения, но и внесли свой важный вклад – здесь можно упомянуть теорию Прокла о структуре и происхождении реальности, и философскую критику аристотелевой физики Иоанном Филопоном, в особенности понятия об особой небесной субстанции и учения о вечности мира, его спор на эту тему с Симпликием предвосхитил великие споры на Латинском западе в XIII в. В VII и VIII вв. обучение логике и этике продолжалось на элементарном уровне и в форме, установленной школами неоплатонизма, лучшим примером чего является Иоанн Дамаскин. Присутствие философии в таком виде укрепилось в IX и X вв., вначале Львом Математиком (или Философом), преподававшим философию в Константинополе в IX в., а столетием спустя Константином, «главой философов», который вероятно был ответственным за преподавание теоретических дисциплин. В тот же самый период Фотий создал свои варианты аристотелевой логики и атаковал теорию идей Платона, которая предполагала существование других причин реальности помимо Бога. Великим почитателем Платона был Арефа Кесарийский, ответственный за важную редакторскую работу над рукописями Платона и других античных философов.

Возобновившиеся попытки IX и X вв. по обновлению и укреплению образования, включая философию, принесли свои плоды в XI в. Михаил Пселл вдохновил Константина IX на создание Школы философии как части нового Университета Константинополя. Пселл возглавил эту школу, преподавая все разделы философии, и получил почетный титул «ипата философов». Описание Пселлом своего продвижения в изучении философии (Пселл., Chron., 1:134–138) соответствует тому, что предписывал поздний неоплатонизм. Преподавая различные разделы философии, Пселл приобрел значительное владение предметом, через не имеющее себе равных в Византии использование доступных ему философских рукописей, из которых Прокл был его предпочтительным источником. Отражение прочитанного можно встретить в его краткой энциклопедии «De omnifaria doctrina» (Didaskalia pantodape), в его комментариях на логику и физику Аристотеля и в большом числе кратких произведений на отдельные темы, в которых обсуждались проблемы, по крайней мере частично поднятые его учениками. Пселл производит большее впечатление свей широкой эрудированностью и неоплатоническими пристрастиями, чем какой-либо оригинальностью. Это качество проявилось с большей силой в его ученике и преемнике Иоанне Итале, который более систематически и радикально применял философский анализ к богословским вопросам. Преемником Итала стал Феодор Смирнский, автор компендиума по физике. Ученик Итала Евстратий Никейский, трудившийся с Михаилом Эфесским и другими членами кружка, связанного с Анной Комниной, написал комментарии на этику, физику и логику Аристотеля.

Никейский двор сделал возможным, что падение Константинополя в 1204 г. не пресекло традицию философского образования в Византии. Примером этого общества служит Никифор Влеммид, написавший руководства по логике и физике. В период палеологовского возрождения возникла крупная группа ученых, обладавших авторитетом в различных разделах философии и желающая подвергнуть критике философские теории. Пахимер написал компендиум аристотелевой философии, а переложения Аристотеля были подготовлены Софонией (конец XIII в.), Львом Магентеном (XIV в.) и Феодором Метохитом. В дополнение к чтению Платона и некоторых редких текстов неоплатоников Метохит занялся научной полемикой с его соперником Никифором Хумном, подчеркивая, против Хумна, неопределенность физики и разочаровывающую природу метафизики Аристотеля; Хумн, со своей стороны, нападал на ортодоксальность неоплатонической психологии. Ученик Метохита Никифор Григора показывает знание неоплатонизма и симпатию к нему (напр., в своем комментарии на «О снах» Синесия), напоминающую о Пселле (которого он использует).

Ведущими фигурами последнего периода византийской философии были Плифон, Геннадий II Схоларий и Виссарион. Плифон предложил заменить христианство как богословскую и политическую систему неоплатонизмом в том виде, в котором он представлен у Прокла и Пселла. Эти взгляды были подвергнуты критике как еретические Схоларием, который был более благосклонно настроен к Римской Церкви и латинской схоластике, находя Аристотеля более подходящим. Попытки Виссариона предложить свое посредничество в споре между его учителем Плифоном и Схоларием помогли привлечь внимание итальянских гуманистов как к самому спору, так и к соответствующим философским текстам.

Византийская философия очень сложным образом взаимосвязана с христианским учением. Эта проблема встала уже в патристический период, вызвав разные подходы к ее решению. Вначале в соревновании с философскими школами христиане отстаивали первенство своей веры в истинности и древности: что же касается открытых Платоном истинных положений, он прочел их в Библии. Этот взгляд был атакован философами Цельсом и Порфирием, которым в свою очередь ответили Ориген, Мефодий Олимпийский, Евсевий Кесарийский и другие. Несмотря на этот конфликт и на воззрения некоторых христиан, что языческая философия по указанию апостола Павла (1 Кор. 1:21, 25; Кол. 2:8), была излишней и коварной, Ориген и более поздние христианские авторы, находящиеся под его влиянием, все еще находили место для философии в качестве приготовления к вере и диалектического оружия против ересей. Платонизм в особенности казался им самым близким христианской религии. Безуспешная попытка Юлиана Отступника возродить языческую религию ожесточила отношение церковного руководства к философии.

Все же образовательную ценность языческой философии продолжали признавать и до некоторой степени допускать. Возможная реакция проявляется и в закрытии Юстинианом неоплатонической Афинской Академии (см. Академия, Афинская) в 529 г., и в переносе метафизической системы Прокла в христианский контекст псевдо-Дионисием Ареопагитом (см. отдельный ресурс). Связь между высшим образованием и философией сделала почти невозможным обойтись без философии в более поздние века. Таким ученым и преподавателям как Фотий и Пселл приходилось сталкиваться с нападками на их богословское православие как следствие их интереса в обучении. Пселл представляет собой явный случай такой двойственности. Следуя своей настойчивой программе возродить и продвинуть вперед изучение философии, он обнаружил, что сам представляет на рассмотрение языческое богословие, составлявшее метафизику у Прокла. Пселл все же был достаточно внимательным, чтобы отметить еретические черты, отдалить себя от них (например, в своем комментарии на «Халдейские оракулы») или осторожно удалить их (как сделал севастократор Исаак Комнин в своих выдержках из Прокла). В письме к Ксифилину Пселл оправдывает обучение такой языческой философии, утверждая, что она может играть полезную роль в качестве второстепенной, приготовительной и проясняющей христианское учение.

Тем не менее напряженность между языческой философией и христианством не было удовлетворительно разрешено у Пселла. Процесс над Италом в 1082 г. основывался на ассоциации ереси с интересом к греческой философии, и он пресек по крайней мере дальнейшие разговоры о языческом богословии неоплатонизма, которое было популяризировано в некоторых кругах Пселлом, и которое атаковал Николай Мефонский в своем «Опровержении Первоначал теологии Прокла». Однако еще в XII в., очевидно, могла отстаиваться логика и физика Аристотеля, как более подходящая христианским целям. В более широком смысле спор между сторонниками Платона и Аристотеля в Византии можно рассматривать частично как спор о богословской приемлемости философии. Ни Платон, ни Аристотель не могли приниматься целиком. Ереси концепций Платона (и неоплатоников) – иерархическому подчинению первопричин, эманации из этих первопричин, существованию вечных идей, божества и предсуществавание души, метемпсихоза можно было противопоставить ереси Аристотеля – Бог как простой движитель небеса, проявляющий лишь малое провидение, вечность мира и отсутствие будущей жизни в этике. Поскольку логика Аристотеля находилась на начальной ступени философского курса обучения, а метафизика Платона – на самой высшей, последняя была менее знакома и более подвержена обвинениям в ереси, в то время как первую можно было с большей легкостью интегрировать как элементарную интеллектуальную дисциплину. Однако даже логика Аристотеля была подозрительной для тех монахов, чья духовность противостояла любой форме философии, кто находился в оппозиции к Римской Церкви и латинской схоластике, находящейся в большом долгу у Аристотеля, и кто отчасти знал философию неоплатонизма и мог согласиться с тем, что Бог превосходит любой силлогизм.

Лит. Benakis L. He spoude tes byzantines philosophias, kritike episkepse 1949–1971 // Philosophia. Athena, 1971: 390–433. Hunger 1978/1:3–62. Malingrey A.M. Philosophia. Paris, 1961. Wolfson 1970. Podskalsky G. Theologie und Philosophie in Byzanz. München, 1977. Oehler K. Antike Philosophie und byzantinisches Mittelalter. München, 1969. Tatakis B. Byzantine Philosophy. Indianapolis, 2001. Ierodiakonou K. Ed. Byzantine Philosophy and its Ancient Sources. Oxford, 2002. Niarxou K.G. H Ellenike Philosophia kata ten Byzantinen tes Periodon. Athenai, 1996. Аверинцев С. // Культура Византии, т. 1. М., 1984: 42–77; т. 2 (1989) 36–58. Podskalsky G. // Historisches Wörterbuch der Philosophie/7:623–626.

 

Философ (букв. «любитель мудрости»). Этот термин имел в Византии широкий спектр значений: во-первых, он обозначал языческих философов и имел два четко различимых аспекта – ложный философ, противостоящий христианству, и сведущий в античной интеллектуальной традиции мудрец (а также образованный человек, ритор и т. д.). «Philosophia» (или познание) было похвальный, составляя «дисциплину дисциплин», основу любой умственной деятельности,  но также он могло быть и пугающей, связанной с темными силами, подобно философам из «Parastaseis syntomoi chronikai» и до некоторой степени Космографа из Равенны – хранителям странных и обманчивых преданий. Во-вторых, философ был человеком, который ищет морального совершенства и потому это слово становится синонимом монаха или подвижника. По определению Нила Анкирского (PG 79:721В) «философия есть совершенство морали, соединенное с почитанием истинного знания сущего». В узком смысле философ был ученым, который изучал и преподавал дисциплины, связанные с вопросами бытия, то есть вне риторики и логики (принадлежавших «софистам»). Термин «philosophos» мог, по-видимому, использоваться в качестве официального титула, напр., на печати Иоанна, хартофилакта [и] «философа» (Zacos 1972/2: № 780).

Изображение «философов» за работой времени Константина VII – обучающих учеников за длинным столом и проверяющих их тетради, встречается в мадридской рукописи Скилицы (Grabar–Manoussacas 1979: № 329).

Изображения языческих философов. Это общеупотребительный термин для цикла живописных произведений, сохранившегося в некоторых церквях. «Ерминия» Дионисия из Фурны (см. Образцы и книги образцов) рекомендует изображать философов вместе с Древом Иесеевым ниже пророков Ветхого Завета. Философы считались языческими предвестниками воплощения Христа. В нескольких церквях и монастырях – в Лавре и Иверском монастыре на Афоне, церкви св. Николая Спанос (Филантропина) на острове около Яннины, в Бачково и Арбанеси в Болгарии и др. находятся изображения древних «философов». Они датируются XVI–XVIII вв., хотя К. Спетсиерес (infra) полагает, что художники следовали более ранней традиции.

Список изображаемых «философов» включает хорошо известные имена не только философов (Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора, Филона), но и политиков (Солона), писателей (Гомера, Плутарха, Фукидида), ученых (Галена) и предсказателей (Сивиллы); некоторые имена неизвестны, напр., Лицит, Астакор, Ксиалг. Изображения следуют общей модели с лишь немногими индивидуальными чертами: мужчины имеют роскошные волосы и бороды и, за некоторыми исключениями, носят короны и богатый наряд, Сивилла одета подобно императрице. Фигуры идентифицированы надписями, не ограничивающимися только именами, но и включающими некоторые христианские утверждения (напр., Бог есть Ум, Слово, Дух и воплощенное Слово [Логос] Отца»). В Бачково изображение Сократа сопровождается надписью, относящейся ко Христу: «Он принял плоть от еврейской девы и был распят, блаженны слышащие».

Лит. Dölger 1953: 197–208. Ševčenko I. The Definition of Philosophy in the Life of St. Constantine // For R. Jakobson. The Hague, 1956: 449–457. Malingrey A.M. «Philosophia»: Étude d'un groupe de mots dans la littérature grecque. Paris, 1961: 185–288. Spetsieres K. Eikones Hellenon philosophon eis ekklesias // EEPhSPA 14 {1963–1964) 386– Dujčev 1965–1971/1:478–485, 564f; 3:641–649.

 

ЛОГИКА, философская дисциплина, различающая между типами аргументов (силлогизмов) и их составных частей (терминами и посылками), и проверяющая их формальную правильность. В Византийский период, как и в период поздней античности, развивалась преимущественно в форме глосс, комментариев и парафразов на корпус логических сочинений Аристотеля, «Органон» (включающий в себя трактаты: Категории, Об истолковании, Первую и Вторую Аналитики, Топику и О софистических опровержениях). Существенный вклад в эту область внесли неоплатоники. Порфирий написал влиятельное Введение (Eisagoge) к Органону; его комментарии (которые включали в себя и элементы стоической логики), вместе с комментариями, написанными прежде всего членами Александрийской школы неоплатонизма (таких как Аммоний, Иоанн Филопон, Давид Философ и Илия Александрийский), и касающимися различных частей корпуса, создали, вкупе с комментариями Александра Афродизийского и парафразами Фемистия, основание, на котором далее развивалась аристотелева логика. Многие византийские комментаторы и авторы парафразов внесли вклад в эту традицию, в том числе такие писатели, как Фотий, Михаил Эфесский, Михаил Пселл, Евстратий из Никеи, Феодор Продром, Софония (конец XIII в.), Феодор Метохит, Лев Магентен (XIV в.), Георгий Пахимер, Иоанн Педиасим и Мануил Олобол. Так как значительная часть византийского материала еще не была адекватным образом издана и исследована, в настоящее время невозможно написать полную историю вклада византийских авторов в науку логики.

Комментаторами Александрийской школы логика считалась инструментом (organon) философского исследования и в этом качестве стояла в начале учебной программы. Это положение сохранилось и в Византии: философское образование обычно включало в себя изучение элементов логики (иногда этим и ограничиваясь). Для этих целей Александрийские комментаторы создали учебные пособия по логике; эти краткие своды, написанные с дидактическими целями, прежде всего сочинения Давида и Илии, были затем еще более сокращены в «Диалектике» Иоанна Дамаскина и «Амфилохии» (Amphilochia) Фотия. Из поздних логических синопсисов можно упомянуть сочинения Пселла и Иоанна Итала, логический компендий Влеммида и собрания Иосифа Ракендита и Иоанна Хортасмена.

Поскольку логика была частью языческой учености, отношение к ней в Византии было подобным отношению к философии в целом.  Преподавание и использование логики обосновывалось новозаветным положением о том, что «всякий совершенный дар свыше» (Иак. 1: 17), и что логика особенно полезна в качестве средства опровержения заблуждений. Этот подход, предложенный Иоанном Дамаскиным, затем нашел отражение в заявлении Евстратия Никейского о том, что Христос использовал силлогизмы. В периоды борьбы с языческой ученостью логика подвергалась критике, особенно в контексте конфликта с латинской схоластической теологией, характеризующейся логическим формализмом. Однако некоторые византийские интеллектуалы находили подобное теологическое использование логики полезным. Логика латинской схоластики стала доступной благодаря переводу сочинений Боэция Планудом и трудов Петра Испанского патриархом Геннадием II Схоларием. Под влиянием неоплатонизма некоторые византийские мыслители настаивали на неприменимости логики к трансцендентной реальности и, прежде всего, к самому Богу. О Боге следовало говорить на языке иной «логики», логики отрицания (апофатической), как она была сформулирована псевдо-Дионисием Ареопагитом, ведущей за пределы логики в собственном смысле этого слова.

Лит. Ebbessen S. Commentators and Commentaries on Aris­totle's Sophistici Elenchi. Leiden, 1981. Lee T.S. Die griech­ische Tradition der aristotelischen Syllogistik in der Spätantike. Göttingen, 1984. Roueché M. A Middle Byzantine Hand­book of Logic Terminology // JÖB 29 (1980) 71–98.  Uthemann K.-H. Zur Sprachtheorie des Nikephoros Blemmydes // JÖB 34 (1984) 123–53. Benakis L. Commentaries and Commentators on the Logical Works of Aristotle in Byzantium // Gedankenzeichen: Festschrift für Klaus Oehler, hrsg. R. Claussen, R. Daube-Schachat. Tübingen, 1988, 3–12.  

 

МАТЕМАТИКА в Византии включала четыре области: арифметику (включая условные знаки), геометрию, оптику и катоптрику (раздел оптики, касающийся отраженного света), и метрологию. Византийцы использовали математику в своих исследованиях в области астрологии и астрономии, для computus (при установлении даты Пасхи), и для финансовых операций и архитектурных конструкций (см. Математических задач книги). Византийцы отводили важное место символьному обозначению чисел, а также символизму чисел, – последнее в областях теологии, искусства и архитектуры.

Арифметика. Учителя в Александрии, такие как Аммоний и Иоанн Филопон, использовали в целях преподавания «Введение в арифметику» Никомаха из Герасы (жил около 100 г.). Эта работа также легла в основание арифметических разделов «Квадривиума» 1007/8 г. (с добавлением Евклида) и «Квадривиума» Георгия Пахимера; он оставался широко читаемым в период Палеологов. Книга Никомаха (но не ее византийские комментарии) была переведена на латынь Боэцием и на арабский Табитом ибн Курра (Thābit ibn Qurra).

Единственная другая известная ранняя византийская работа по арифметике, реакция на Никомаха, – «Учебник по введению в арифметику» V в., сочиненный Домнином из Лариссы (в Сирии), который вместе с Проклом учился у Сириана. Домнин также написал краткий трактат по вычитанию одной дроби из другой, «Pos esti logon ek logou aphelein».

Затем в традиции имеется пробел вплоть до IX в., до Льва Математика, ученого, который изучал арифметику (среди других предметов) под руководством Андроса, а позднее преподавал арифметику и геометрию в Константинополе. Согласно Феофану Продолжателю (TheophCont: 185–190), слава о нем достигла арабского халифа ал-Мамуна, который консультировался у него по проблемам геометрии и астрономии. Его библиотека включала труды Евклида, Аполлония Пергского (о конических сечениях), Прокла неоплатоника (по геометрии) и Архимеда (Lemerle 1986: 195–204).

В XXII вв. единственным сочинением, в котором сохранились следы изучения арифметики, содержатся в «Квадривиуме» 1007/8 г., само существование которого показывает, что арифметика всегда была включена в школьный курс обучения, даже если не сочинялось никаких оригинальных трактатов, а в середине XI в. – в кратком фрагменте Пселла «О числах». В отличие от астрономии и астрологии, византийская математика в этот период, по-видимому, не испытывала никакого исламского влияния.

Однако, во время латинской оккупации Константинополя в 1252 г. был написан трактат об использовании индийской системы счисления, озаглавленный «Так называемое великое исчисление согласно индийцам» (Allard A. // RHT 7 [1977] 57–107). Неясно, основывался ли он напрямую на арабском источнике (он транслитерирует некоторые арабские термины и использует эпоху Хиджры в качестве примера), или на какой-либо латинской версии, такой как «Книга абака» Леонардо из Пизы (который, как известно, посещал Константинополь). В любом случае, этот анонимный текст был главным источником для «Так называемого великого исчисления согласно индийцам» Максима Плануда, к которому Николаем Равдом (Rhabdas) и Мануилом Мосхопулом (Moschopoulos) были добавлены приложения (ed. Allard A. Le grand calcul selon les Indiens. Louvain-la-Neuve, 1981).

Последней арифметической традицией в Византии была традиция «Арифметики» Диофанта Александрийского, который имел дело с задачами, которые мы теперь классифицируем как алгебраические. Комментарий Ипатии к «Арифметике» ныне утрачен, но, возможно, он был источником для письма Пселла, касающегося Диофанта. Сохранились только шесть книг из исходных 13 на греческом языке; четыре другие недавно были открыты в арабском переводе Куста ибн Лука (Qustā ibn Lūkā) (см. Sesiano J. Books IV to VII of DiophantusArithmetica. New York, 1982); они демонстрируют, что более полная рукопись сохранялась вплоть до, по крайней мере, второй половины IX в. Никифор Влеммид читал Никомаха и столько Диофанта, сколько понимал его учитель; Пахимер пересказал начало «Арифметики» в своем «Квадривиуме»; Плануд комментировал первые две книги; а в XIV в. и Равда и Дмитрий Кидонис ссылаются на Диофанта. (О дальнейших схолиях см. Allard A. // Byzantion 53 [1983] 664–760). Следует также отметить трактат о магических квадратах, «Описание поиска квадратных чисел», адресованный Мануилом Мосхопулом Равде, и трактат Исаака Аргира об отыскании квадратных корней.

Геометрия. Традиция византийских исследований в области геометрии, конечно, основывалась на Евклиде. «Начала» комментировались Паппом (кн. 10), Проклом (кн. 1), Симпликием (кн. 1) и Исааком Аргиром (кн. 1–6), а Варлаам из Калабрии написал арифметическую интерпретацию второй книги. «Данные» комментировались Марином. Обе эти работы Евклида были пересмотрены Теоном. «Элементы» были основой геометрических разделов «Квадривиума» 1007/8 г. и «Квадривиума» Пахимера.

Из корпуса Архимеда Евтокием комментировались трактаты «О сфере и цилиндре», «Об измерении круга» и «О равновесии плоских фигур»; им же интерпретированы книги 1–4 из «О конических сечениях» Аполлония. «Собрание» Паппа также написано в форме изложения теорий ранних математиков. Младший современник Паппа, Серен из Антиноии (Antinoeia), также написал комментарий к трактату «О конических сечениях» Аполлония, но он, к несчастью, утрачен. От него сохранилось два трактата: «О сечении цилиндра» и «О делении конуса». Также в традиции конических сечений написан трактат Анфимия (Anthemios) Тралльского «О воспламеняющих зеркалах», из которого мы имеем лишь один фрагмент.

Исключая многочисленные схолии, особенно на «Начала», фактически единственный другой известный византийский трактат по геометрии – это работа о треугольниках, основывающаяся на Героне, которую в 1367/8 г. сочинил Исаак Аргир. Замечательно то, что ни одно из блестящих достижений в геометрии, полученных арабами, так и не проникло в Византию.

Оптика и катоптрика. Основными византийскими текстами по этим предметам являются исправленная Теоном «Оптика» Птолемея и «Катоптрика» псевдо-Евклида, которую Heiberg (infra) считает работой самого Теона. «Квадривиум» Пахимера (3, 59–76) использовал оригинальную евклидову форму «Оптики». Старшим современником Теона был Дамиан, сын (или ученик) Гелиодора из Лариссы, который сочинил «Главы оптических гипотез».

Метрология. Математические аспекты метрологии были развиты на основе трактатов «Геометрия», «Стереометрия» и «Об измерениях» Герона. Они включают «Геодезию» псевдо-Герона, «Синопсис об измерении и делении земли» Иоанна Педиасима, «Метод геодезии» Исаака Аргира и «О геодезии» Георгия Геометра, а также несколько анонимных текстов (см. Heiberg J.L. Heronis Alexandrini Opera, 5. Leipzig, 1914: lxvicxi). Существует большое количество других метрологических текстов, включая поэму, приписываемую Пселлу (ed. Schilbach 1982: 116–125).

Лит. Heath 1921/2: 355–555. Hunger 1978/2: 221–260.

 

АСТРОНОМИЯ в Византии начиналась с комментариев на Птолемея. В XI в. к такой деятельности добавилось включение коротких текстов, основанных на арабской астрономии. В заключение, в палеологовский период, развились две противоположные школы: одна, основанная на птолемеевской традиции, а другая – на мусульманской астрономии, представленной в переводах с персидского, арабского или латинского.

С IV по начало VII в. были составлены: комментарии на «Альмагест» Паппом и Теоном, краткое изложение этой работы в «Обзоре» Прокла и введение к ней Евтокия; два комментария на «Подручные таблицы» Теона и Стефана Александрийского и большое количество схолий, связанных с обеими этими трудами Птолемея. Также уже, возможно, в IV в. была собрана воедино группа ранних трактатов о сферической геометрии Автолика, Евклида и Феодосия, составившая своеобразный «корпус», который использовался в течение всего византийского периода. Другие признаки связанной с астрономией деятельности этого периода включают наблюдения, произведенные Гелиодором и Аммонием между 475 и 510 гг., также, возможно, планетарные таблицы, основанные на вавилонских годичных периодах (эти таблицы аль-Заркали [al-Zarqali] в конце XI в. связывали с именем Аммония), и некоторые папирусные фрагменты «эфемерид» (таблиц истинных долгот солнца, луны и планет), основанных на «Подручных таблицах». В этот ранний период элементарное знание астрономии было необходимо для Церкви – как для таких практических нужд как установление календаря, особенно для даты празднования Пасхи, так и для изложения образа и истории мира. Георгий из Писидии в своем «Шестодневе» смог использовать хорошее руководство по астрономии (Bianchi, G. // Aevum 40 [1966] 35–42).

После комментария Стефана на «Подручные таблицы» ок. 620 г. изучение астрономии в Византии прерывается, но наука продолжала процветать за пределами империи в Египте, Сирии и Армении. О возобновлении изучения астрономии в Константинополе в IX в. свидетельствует краткое обсуждение греческих и мусульманских таблиц, встречающиеся у Стефана Философа, вероятно ок. 800 г., и профессиональная деятельность Льва Математика. Дальнейшим свидетельством возобновившегося интереса к астрономии служит создание целого ряда роскошных рукописей с касающимся астрономии содержанием в течение VIII–IX вв.; рукопись Vat. gr. 1291, в которой содержится таблица для солнца, точная только для 826–835 гг., была датирована Спафаракисом (Spatharakis, I. // BZ 71 [1978] 41–47) правлением Феофила, но Райт (Wright, D. // BZ 78 [1985] 355–362) на основе палеографии предложил новую датировку ок. 753 г. Таблица была исправлена до 866 г. и использовалась, вероятно, вплоть до XII в. Несложный текст о расчете долгот планет, основанный на Веттии Веленте (I 18) был написан в 906 г. и все еще изучался в палеологовский период (Vettii Valentis Antiocheni Anthologiarum libri novem, ed. D. Pingree. Leipzig, 1986, 398–406). В дополнение к этому в 1007/8 г. был создан элементарный «Квадривиум» с описанием «Подручных таблиц» и руководством к их применению.

В XI в. византийцы познакомились с мусульманской астрономией, как можно заметить из некоторых переводов арабских каталогов звезд; из произведений Симеона Сифа (которые могут включать схолию 1032 г. к «Пролегоменам к Альмагесту»), и из анонимного астрономического трактата, написанного между 1072 и 1088 гг. (Jones, A. An Eleventh-Century Manual of Arabo-Byzantine Astronomy. Amsterdam, 1987). С XII в. до нас не дошло никакого материала астрономического характера, а с XIII в. сохранилось лишь несколько скучных текстов Никифора Влеммида, Георгия Акрополита, Георгия Пахимера и Иоанна Педиасима.

Однако в начале палеологовского периода знание птолемеевской астрономии было восстановлено Мануилом Вриеннием, Феодором Метохитом и Никифором Григорой; оно было передано в конец XIV в. Николаем Кавасилой и Исааком Аргиром, а в XV в. Иоанном Хортасменом и Виссарионом. Взаимопроникновение богословия, небесной механики, географии и гармоники четко проявляется в миниатюрах начала XIV в., включенных в рукопись из Венеции (Bib. Marc. gr. 516). Фурлан (Furlan 1978 4:40–48) связывает большое количество этих схем с мыслью Михаила Вриенния и Пахимера. Последователи так называемой «исламской школы» включали Григория Хиониада, который к 1300 г. перевел на греческий некоторое число персидских и арабских астрономических таблиц; эта традиция была продолжена в работах Георгия Хрисококка и в нескольких анонимных трактатах конца XIV в. Одной работой, включающей в себя как птолемеевскую, так и исламскую астрономию, является «Три книги», написанные Феодором Мелитениотом ок 1361 г.; обеим традициям также следовали ученики Иоанна Аврамия. Другие византийские сочинения, в которых обсуждается персидская астрономия, были написаны на Кипре ок. 1347 г. и на Родосе ок. 1393 г.

Переводы на греческий язык латинских текстов включают «Толедские таблицы», подготовленные на Кипре в 1330-х гг., вероятно, Георгием Лапифом (Lapithes), и снова Дмитрием Хрисолором для времени около 1377 г.; и таблицы Якоба бен Давида Йом-тоба, обработанные Марком Евгеником в 1444 г. «Семь крыльев» Иммануила бен Якоба Бонфиля были переведены с еврейского языка Михаилом Хрисококком в 1435 г.

Классические греческие астрономические тексты упоминают некоторое количество инструментов, необходимых для наблюдений: меридианальные и равноденственные армиллярии, армиллярную сферу, параллактический инструмент, диоптр и база – все описаны в «Альмагесте» Птолемея. Византийцы знали об устройстве этих инструментов через комментарии на «Альмагест» Паппа и Теона, и через краткое изложение его в «Обзоре» Прокла. В других трактатах Птолемей также описал принципы работы двух основных приспособлений для вычисления времени – астролябии и солнечных часов.

Изд. Tihon, A. Ed. Corpus des astronomes byzantins. Amsterdam, 1983–.

Лит. Tihon, A. L'astronomie byzantine (du Ve au Xve siècle) // Byzantion 51 (1981) 603–624.

 

МЕДИЦИНА. Византийские врачи наследовали традицию греко-римской медицины; Гиппократ и Гален всегда рассматривались в Византии как основные источники медицинского знания. Ученые, такие как Оривасий, Аэций из Амиды, Александр Тральский и Павел Эгинский создавали медицинские энциклопедии, которые показали их знание классиков и подготовили антологический подход к традиции. Когда в IX в. стал очевиден новый интерес к античной науке (Wilson 1983: 85–88), медицинские рукописи не были среди наиболее популярных; Lemerle (1986: 341) относит возрождение жанра медицинского трактата к X в. Однако медицинские авторы после VII в., такие как Мелетий Монах, Лев Врач, Симеон Сиф, Феофан Хрисобалант, Николай Мирепс и Иоанн Актуарий, до сих пор не доступны в надежно изданных текстах, так что преждевременно выносить окончательное суждение, действительно ли византийские доктора не только копировали и пересказывали дословно свои письменные источники, но и использовали их в работе, трансформируя, урезая и дополняя современным опытом. Например, детальное исследование использования Аэцием из Амиды галеновских понятий теории лекарств показывает, что Аэций выбирает ровно те фрагменты, которые эксплицировали бы галеновскую идею «последовательного принятия лекарств», систему классификации, которая будет стандартной в медицине вплоть до XVIII в. Греко-римская традиция была преобладающей, хотя и не единственной в Византии; среди прочих, Симеон Сиф демонстрирует следы арабского опыта, а трактат Мирепса содержит некоторые рецепты из Салерно и другие, также восточного происхождения.

Практическая медицина была на высоком уровне, согласно средневековым стандартам: госпитали существовали не только в Константинополе, но также и в провинциях. Благодаря византийской фармакологии многие болезни получили искусное толкование, в медицинские трактаты Александра Тральского и Павла Эгинского показывают разнообразие лекарств, предписываемых при заболеваниях легких, сердца, пищеварительной системы и других органов. Византийская хирургия также была на высоком уровне; списки хирургических инструментов предполагают особое искусство, возможно, полученное из известных случаев анатомирования и вскрытия, проводимых византийскими медиками и хирургами (Bliquez L.J., Kazhdan A. // BHM 58 [1984] 554–557; Browning R. // BHM 59 [1985] 518–520). Византийской медицине была известна профессиональная специализация, включая в качестве отдельных ветвей акушерство и гинекологию, офтальмологию, дерматологию и врачевание зубов. Практикующие медики работали иногда по шаблону античных традиций, иногда в приспособлении этих традиций к новым теориям, особенно в инновационных аспектах медицинской диагностики, такой как уриноскопия (Иоанн Актуарий), измерение пульса.

Непрофессиональная медицина существовала параллельно медицинской теории и практике профессионалов. Оривазий был не первый, кто приготовил упрощенный свод медицинских знаний для друга, но его «Синопсис для Евнапия» предлагает спектр лекарств и элементарные средства, доступные не-медикам в IV в. Многочисленные не-медицинские авторы в течение долгой истории Византии также демонстрируют понимание и интерес к наивысшим достижениям медицины своего времени: например, Прокопий описывает чуму в царствование Юстиниана I (542 г.); Фотий кратко пересказывает отдельных медицинских авторов, включая Диоскорида, некоторые работы Галена, Аэция Амидского и Ктесия; Пселл в своей «Хронографии» излагает историю болезни и смерти Романа III с подробностями, основанными на собственных знаниях специальной медицинской теории, а также на близком знакомстве с достижениями практикующих медиков в XI в. точно так же описание Анной Комниной смерти Алексея I показывает близкое знакомство с терапевтической и медицинской теорией; писания Иоанна Цеца содержат многое из классической медицины, а медицинские теории включены в качестве аналогий, аллегорий и аллюзий; многие из анекдотов в его собрании под названием «Philogelos» информативны с точки зрения медицины; к списку светских авторов можно добавить многих церковных писателей, что указывает на то, что интерес к медицине проникал во все слои византийского общества.

Магические средства также ценились, не только в квази-христианских храмах исцеления (см. инкубация), но также в работах лучших медиков, что представлено, например, случайными описаниями Александром Тральским (VI в.) амулетов от определенных болезней. Астрологическая медицина многие века пользовалась вниманием, как свидетельствуют тексты, собранные как «Catalogus codicum astrologorum graecorum». Многие из этих работ имеют параллели с работами по чистой медицинской магии в «Papyri graecae magicae», в основном на греческом, коптском, а также простонародном языке позднего Рима и византийского Египта (см. также маги).

Богатству византийской медицины соответствуют знания Сасанидской империи до ее упадка после захвата Месопотамии арабами в VII в. Однако об этом сохранилось очень мало данных, и хотя классическая арабская медицина заимствовала многие рецепты из Византии, роль сирийского влияния на процесс ее развития до сих не достаточно понята, равно как и позднейшие заимствования из византийской практики и источников в армянской медицине, явные из частично изданных армянских рукописей. В западноевропейскую средневековую медицину византийское влияние пришло в форме редакций и урезанных переводов специальных работ по специальным темам, особенно по уриноскопии, теории пульса, и посредством очищенных греко-римских понятий, в конечном счете унаследованных от Гиппократа и Галена.

Лит. Hunger 1978/2: 287–320. Scarborough J., ed., Symposium on Byzantine Medicine [= DOP 38]. Washington, D.C., 1984. Temkin O. Byzantine Medicine, Tradition and Empiricism // DOP 16 (1962) 95–115. Westerlink L.G. Philosophy and Medicine in Late Antiquity // Janus 51 (1964) 168–177. CMH/4.2: 288–292.

 

АСТРОЛОГИЯ, «наука», которая делает предсказания о будущем или объясняет прошлое на основе расположения планет по отношению друг к другу, к знакам зодиака и их подразделам – двенадцати астрологическим «домам», и к положениям знаков зодиака по отношению к этим домам. Основными формами астрологии являются: (1) генефлиалогия, в которой взаиморасположение в момент рождения человека или же в рассчитанный момент его зачатия являются определяющими факторами, от которых зависят различные формы постоянных гороскопов этого человека, включающих дни кульминаций и задержек, а также ежегодные гороскопы (которые позволяли учесть корректировки предсказаний, сделанных по основному  гороскопу); (2) катархическую астрологию, в которой наиболее благоприятный момент для начала какого-то дела выбирался в соответствии с астрологическими правилами; основными ее подотделами ее были иатроматематика (приложение астрологии к медицине) и военная астрология; (3) дознавательная астрология, в которой для получения ответа интерпретируется гороскоп того момента, в который происходит вопрошание астролога, (4) политическая астрология, в которой предсказания будущих событий для одной или нескольких наций основываются на различных циклах и гороскопах, составляемых для имеющих значение дат.

В античных текстах встречаются только три первых типа; политическая астрология была развита в Иране Сассанидов и в раннем исламе, она попала в Византию между 800 и 1000 гг. вместе с другими арабскими трудами. Таким образом, византийская астрологическая литература может быть разделена на три периода: изложения и компендиумы классической астрологии в IV–VII вв., переводы с арабского в X–XI в. (впрочем, некоторые переводы были сделаны позже), и компиляция обширных компендиумов и редакция более ранних текстов в XI–XIV вв.

Самыми ранними из известных византийских астрологических авторов были Панхарий, чье иатроматематическое «Изложение относительно постельных недугов» было, по всей видимости, составлено в начале IV в., и Максим, написавший «О началах», поэму о катархической астрологии, в IV или V в. Вероятно, в 378 г. появилось второе издание «Введения» Павла Александрийского, работы о генефлиологии в традиции Антиоха Афинского (расцв. до 300 г.) и Порфирия. Часть труда, написанная современником Павла, так называемым «Анонимом 379 г.», сохранилась в компендиуме конца IV в., ложно приписываемом некоему Палху (аль-Балхи).

В ок. 415 г. Гефестион Фиванский написал свои «Астрологические действия», основанные на Птолемее и Дорофее Сидонском (I/II в), что касается генефлиологии, и, преимущественно, на Дорофее в части катархической астрологии. Также, в V в. был отредактирован и расширен другой текст по генефлиологии, «Антологии» Веттия Валента (II в.), и, по-видимому, в том же столетии было написано «Исследование» «Астрологических действий» Птолемея, приписываемое Проклу. Ок. 500 г. Юлиан Лаодикийский написал работу о катархической астрологии (включая военную), несколько глав из которой сохранилось у Ритория Египетского, также включившего в свое собрание большое количество гороскопов V–начала VI в. Как «О знамениях», так и «О месяцах» Иоанна Лида содержат некоторые астрологические материалы. Единственной сохранившейся работой VI в. по астрологии помимо этой, является комментарий Олимпиодора на Павла Александрийского, основанный на курсе лекций, данных в Александрии в 564 г.

В начале VII в. Риторий Египетский составил самую богатую из сохранившихся коллекций классических и византийских астрологических текстов. Она преимущественно посвящена генефлиологии, но содержит и некоторый материал по катархической астрологии. После Ритория астрологическая традиция в Византии прерывается до VIII в., хотя в контролируемой арабами Сирии Феофил Эдесский пишет по-гречески о генефлиологии, катархической и дознавательной астрологии и об истории астрологии; он использует не только такие источники, как Петосирис, Птолемей, Гефестион и Риторий, но также исламский и индийский материал. В 775 г. астролог, выдававший себя за Стефана Александрийского, написал «предсказание» о течении истории халифов, основанное на гороскопе начала года (1 сентября 621 г.) Хиджры. Автор, по-видимому, является Стефаном Философом, который учился в Персии и написал в защиту астрологии «Об искусстве математики» в конце VIII или в начале IX в.

В IX в. Лев Математик написал несколько не имеющих большого значения произведений о генефиалогии, а с X в. сохранилось некоторое количество гороскопов, составленных такими астрологами, как Демофил. Этим астрологам, как, вероятно, и другим, принадлежали первые минускульные рукописи более древней астрологической литературы. Сохранившимися примерами таких рукописей являются рукописи из Флоренции Laur. gr. 28, 27 (IX в.) и Laur. 28, 34 (X в.) и Ватиканская Vat. gr. 1453 (X в.). Демофил был также редактором и составителем астрологических коллекций: он несомненно сделал существенную переработку текстов «Введения» Порфирия и Ритория.

Вскоре после 1000 г. были сделаны пространные переводы на греческий язык арабских астрологических работ таких авторов, как Абу Машар и его ученик Шадхан; «Китаб аль-Фамара» («Карпос» или «Плод»), приписываемого Птолемею с комментариями Ахмада ибн Юсуфа; и громадного компендиума, приписываемого Ахмаду Персиянину и озаглавленного «Введение и Основание астрологии». Выдержки из большей части этих переводов начинают появляться в компендиумах XI и XII вв., сохранившихся в таких рукописях, как Париж, B.N. gr. 2506; Vat. gr. 1056; и Вена, ÖNB phil. gr. 115. Некоторые переводы послужили основой для латинских переводов XIII в.

Византийская Церковь заняла твердую позицию против астрологии. Астрологическое понятие о том, что судьба человека определяется положением звезд во время его рождения, противоречила идее о свободной воле и вводила необходимость – «ananke» или «heimarmene» вместо Божественного Промысла. Понятие о решающей роли звезд в человеческой жизни и в предсказании политических событий появляется у Отцов Церкви (включая Иоанна Дамаскина) как напоминание о языческом отождествлении богов с небесными телами. Однако Отцам Церкви пришлось столкнуться с экзегетической проблемой, поскольку само Священное Писание рассматривает небесные явления и их способность предсказывать земные события большого значения (например, явление звезды волхвам, иногда интерпретируемой как кометы) или влиять на них. Астрология была все же отвергнута авторитетными Отцами, но в XII в. вокруг нее вновь разгорается дискуссия, часто приобретавшая и политическое значение.

Мануил I поощрял интерес к астрологии, и именно в придворном окружении XII в. появляется астрологическая поэзия Иоанна Каматера и Феодора Продрома. В 1180-х гг. византийские астрологи принимали участие в активной переписке со своими западными и арабскими коллегами, предсказывая катастрофу на основе надвигающегося сближения планет 16 сентября 1186 г. Никита Хониат высмеивал чрезвычайные меры, вызванные попыткой защитить дворец от ожидаемого бедствия. Про-астрологическая позиция Мануила вызвала как скрытую, так и явную критику: если в начале столетия Анна Комнина ограничивалась общим неодобрением астрологических взглядов, Михаил Глика подверг Мануила откровенной критике и был впоследствии брошен в тюрьму и ослеплен.

В течение оккупации Константинополя латинянами (1204–1261 гг.), по-видимому, практически никаких произведений астрологического характера не было написано на греческом языке, за исключением перевода Алексеем Константинопольским арабской версии «Апокалипсиса» Даниила – работы о небесных знамениях. В палеологовское время, однако, изучение астрологии возрождается с большим воодушевлением. Диалог под названием «Ермипп», предлагающие христианскую апологию астрологии, был составлен в начале XIV в., вероятно, Иоанном Катроном (PLP, № 11551). Однако самыми значительными палеологовскими астрологами были Иоанн Аврамий и его ученик Елевферий Зевелен, также называемый Ильей. Между 1370 и 1400 гг. они исправили большое число основных классических и ранневизантийских трактатов – Птолемея, Гефестиона, Олимпиодора и начало Ритория – и греческие переводы Шадхана и Ахмада Персиянина. Елевферию, по-видимому, принадлежит обширная компиляция греческой и арабской астрологии, ложно приписываемая Палху. Труды этих ученых запутали и исказили истинную историю античной и византийской астрологии, хотя и сохранили для нас много фрагментов, которые были бы иначе утеряны. Их работа в некоторой степени нашла продолжение и в XV в. среди таких людей, как Иоанн Хортасмен и Исидор Киевский.

Изд. Catalogus Codicum Astrologorum Graecorum. 12 vols. 20 pts. Brussels, 1898–1936.

Лит. Pingree, D. The Yavanajataka of Sphujidhvaja. Vol. 2. Cambridge, Mass.–London, 1978, 421–445. Riedinger, U. Die Heilige Schrift im Kampf fer griechischen Kirche gegen die Astrologie. Innsbruck, 1956. Beck, H.-G. Vorsehung und Vorherbestimmung in der theologischen Literatur der Byzantiner. Rome, 1937, 65–84.

 

АЛХИМИЯ. Это «священное искусство» трансмутации металлов в золото и серебро в Византии развивалось в духе древней месопотамской и египетской традиции. Алхимики преуспевали в создании сплавов и покраске материалов, так чтобы они выглядели как более дорогие и ценные. Некоторые алхимические тексты состояли из простого перечисления рецептов для достижения тинктуры, создания сплавов различных металлов и достижения различных химических эффектов, однако чаще всего они представляли собой трактаты, в которых «тайное» алхимическое знание выражалось при посредстве различных аллегорий, замешанных на философских, религиозных и астрологических понятиях, и имеющих весьма косвенное отношение к химическим реакциям в собственном смысле этого слова.

Эти две тенденции легко проследить на примере ранневизантийских алхимических текстов начала IV в. Папирусы из Лейдена и Стокгольма представляют собой записи способов имитации золота, серебра, драгоценных камней и пурпура, а дошедшие до наших дней греческие трактаты Зосимы из Панополиса (IIIIV в.) представляют собой аллегорическое видение трансмутации неблагородных металлов в золото или серебро как религиозного акта, в процессе осуществления которого адепт проходит через серию ступеней, ведущих его к цели. Другие греческие трактаты, приписываемые Зосиме, также не лишены мистицизма, однако подходят к делу более практически и даже содержат описание оборудования, с помощью которого можно было осуществить ту или иную реакцию. Алхимические тексты на сирийском языке, авторство которых также приписывается Зосиме, являются по большей части практическими руководствами, описывающими химические ингредиенты и сообщающие, где их можно найти (Berthelot M. La chimie au moyen âge. Paris, 1893, vol. 2, p. 210–266, 297–308). Алхимические трактаты, надписываемые именем Зосимы, сохранились и в арабском переводе (Sezgin // GAS 4: 73–77; Ullmann M. Die Natur- und Geheimwissenschaften im Islam. Leiden, 1972: 160–163).

Ранневизантийская и сирийская алхимия, включившая в себя алхимические знания из Ирана и Индии, действительно дала толчок для развития алхимии в арабском мире. После XI в. эти знания были заимствованы латинским Западом. Сведения, которые мы находим в обилии алхимической литературы на сирийском, арабском, персидском и латинском языках, проливают свет и на историю византийской науки. Исследования (см. Sezgin, infra, 77–111, Ullmann, supra, 163–191) показывают, что в Византии имели хождение труды, приписываемые Аполлонию Тианскому, «Книга Возлюбленного» (Kitab al-Habib) также восходит к греческому оригиналу, многие версии греческих и сирийских трактатов приписывались Платону, Аристотелю или Гермесу, а алхимические труды Стефана Александрийского, императора Ираклия и Мариана Монаха были впоследствии переведены на арабский.

Ранневизантийские (IVVII в.) труды по алхимии включают в себя: комментарий на пс.-Демокрита Синесия из Кирены, написанные до 389 г.; комментарий на Зосиму Олимпиодора (либо историка начала V в., либо, что более вероятно, философа VI в.); «О священном искусстве» Пелагия Философа и «О божественном искусстве» Иоанна Первосвященника (оба они базируются на Зосиме); мистический трактат «Об изготовлении золота» Стефана Александрийского; две компиляции, автор одной из которых называет себя «христианином», а другая полностью анонимна (обе эти работы ссылаются на Стефана); и четыре алхимических поэмы, авторство которых приписывается Гелиодору, Феофрасту, Иеротею и Архелаю. Все эти тексты и некоторые другие анонимные компендиумы, содержащие рецепты, были впоследствии включены в собрание алхимических текстов, вероятно IX – начал X в., посвященное некоему Феодору. Основным источником этого собрания является, к сожалению, сильно испорченный манускрипт из Венеции (Venice, Bib. Marc. 299), датируемый X в.  В нем содержатся формулы, изложение способов трансмутации металлов в золото, астрологические диаграммы, поясняющие, как порядок небесных светил (taxis) влияет на процедуру получения золота, описываются устройство перегонных кубов и других агрегатов для очищения жидкостей. Очевидно, что этой рукописью пользовались до XIV в., поскольку именно этим временем датируются добавочные чертежи (Furlan, Marciana 4: 11–15). Более пространная версия собрания сохранилась в двух парижских рукописях (B.N. gr. 2325 (XIII в.) и B.N. gr 2327 (1478 г.)).

Последняя из упомянутых выше рукописей начинается весьма примечательным письмом Михаила Пселла «О том, как делать золото», адресованным патриарху Михаилу I Керуларию и датируемое ок. 1045–46 гг. (Grosdidier de Matons J. // TM 6 (1976) 329 f). В письме утверждается, что трансмутация металлов в золото – это естественный процесс. Далее в письме даются рецепты по изготовлению «золота», порчи его и извлечении из песка. Через несколько лет тот же Пселл обвиняет несчастного патриарха в том, что он оказался слишком хорошим учеником (CMAG 6: 73–89).

Известны еще два автора, также писавших алхимические трактаты: Косьма Монах (который жил после Пселла) и Никифор Влеммид. Каждый из них сочинил по собранию рецептов. Известно, что первые переводы алхимических трактатов с греческого на латынь появились в южной Италии уже в XIV в. Один анонимный текст, изданный C.O. Zuretti (CMAG 7), ссылается на Арнольда из Виллановы. Другие фрагменты работ Арнольда встречаются в парижской рукописи XV в. (B.N. gr. 2327). Трактат «Semina recta» («Прямой путь»),  ошибочным образом приписываемый Альберту Великому, сохранился в рукописи из парижской Национальной Библиотеки  (B.N. gr. 2419). Скорее всего, этот текст был переведен на греческий язык ок. 1460 г. Георгием Мидиатом.

Расцвет византийской алхимической науки приходится на IVVII вв., однако очевидно, что в последующие века алхимию продолжали изучать и практиковать. В отличие от астрономии, астрологии, математики и медицины, алхимические знания в Византии почти не пополнялись переводами с арабского. Некоторые следы восточного влияния можно обнаружить в одной рукописи XIV в. (Holkham gr. 290, Bodlean Lib., ed. O. Lagercrantz, CMAG 3) и в трудах Косьмы. Некоторые трактаты арабского происхождения в латинском переводе были известны только в Италии.

Изд. Collection des anciens alchimistes grecs, ed. M. Berthelot, C.E. Ruelle, 3 vols. Paris, 1887–1888; Stephen of Alexandria, ed. I.L. Ideler // PhysMedGr 2: 199–253; Romano R. // SBNG 87–95; Heliodori carmina quattuor, ed. G. Goldschmidt. Giessen, 1923; Catalogue des manuscripts aichimique grecs, 8 vols. Brussels, 1924–1932; Les alchimistes grecs, ed. R. Halleux, vol. 1. Paris, 1981.

Лит. Hunger 1978: 279–284; Halleux R. Les textes alchimiques. Turnhout, 1979. Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979.

 

ФИЗИКА. Объяснения явлений Вселенной не биологического характера содержатся в Византии в двух различных типах текстов. Первый состоит из комментариев или изложений «Тимея» Платона (единственный пример которых представляет труд Прокла) и трактатов Аристотеля «Физика», «О происхождении», «О небесах», «О метеорологии». Второй тип текстов состоит из ответов на вопросы (aporiai) о природе. По поводу «Физики» можно привести пример парафразы Фемистия и комментариев Иоанна Филопона, Симпликия, Михаила Пселла, Михаила Эфесского (утраченный), и Феодора Метохита; «О происхождении» комментировали Филопон и Метохит, а «О метеорологии» – Филопон, Олимпиодор Александрийский и Метохит. Специально посвященные физике работы включают «Элементы физики» Прокла и его же трактат «О вечности мира», который позже атаковал Филопон в своей работе «О вечности мира против Прокла» (на ту же тему Филопон написал и другую работу «Против Аристотеля»), «О физике» Никифора Влеммида и часть «Объяснения мира» Феодора II Ласкариса.

Наиболее оригинальным из всех этих авторов был Филопон, вера которого в монофизитское христианство побуждала его убедительно оспаривать теории эфира и движения Аристотеля (см. Движения, теория), обе из которых ему необходимо было опровергнуть для того, чтобы обосновать свою собственную концепцию единства Вселенной. Филопон также предложил оригинальные решения проблемам физики Аристотеля, таких как природа света (Sambursky S. The Physical World of Late Antiquity. London 1962: 74–76. 113–117, 170–175). Эволюцию претерпели античные представления о материи, времени и вечности.

Византийские представители традиции апорий включают «Физическую эклогу» Стобея, «Ответы Хосрою» Присциана Лида, «Синопсис физики» Симеона Сифа, «De omnifaria doctrina» Пселла, «Апории» Иоанна Итала, «Epitome» Феодора Смирнского и т. наз. «Метеорологию» Евстратия Никейского. Рассуждения по поводу разнообразных аспектов физики с различных христианских позиций можно встретить в таких работах, как «Шестоднев» Василия Великого и Георгия Писиды, и «Ферапевтики» Феодорита Киррского.

 

КОСМОЛОГИЯ, общепринятый термин для  наименования учения о структуре и порядке мира (см. «космос» ниже), рассматриваемое византийцами, как и все знание о прошлом, как «гуманитарная наука», являющаяся исходной предпосылкой для богословия с точки зрения всеединства. Отправным пунктом для византийской космологии служила модифицированная Птолемеем сферическая модель Аристотеля, в которой Земля, планеты, солнце и луна следуют орбитам, заключенным внутрь огромной сферы конечного размера. Александрийские богословы в целом приняли этот взгляд – по крайней мере Ориген знал о нем и не выдвигал против него никаких возражений. Климент Александрийский использовал сферическую теорию, например, в своей аллегории Ковчега Завета, где уже содержится намек на фундаментальные расхождения с Антиохийской школой, в которой Вселенная воспринималась как куб, состоящий из двух ярусов, неба и земли, разделенных той самой твердью (stereoma), которая служила преградой между «водами вверху» и «водами внизу».

Эти два взгляда столкнулись незадолго до сер. VI в. Александрийская точка зрения была представлена Иоанном Филопоном, толковавшим первую главу книги Бытия о творении на основе греческой физики и астрономии. Антиохийский взгляд выражал Косьма Индикоплов, который приводил доводы на основе Библии и, в то же время, следовал популярным на Востоке воззрениям, не осознавая, что они также были заимствованы из греческой традиции. Для Филопона (De opificio mundi, ed. Reichardt, 78.20–26, 119.1–5) Моисей был учителем Платона, согласно же Косьме, Моисей получил от Бога наказ выступить против сферической космологии вавилонян и греков (Topographia christiana, ed. Wolska-Conus, 1:437–439, 449–451).

«Антисферическое» направление усилилось в VI в. вследствие осуждения оригенизма – по меньшей мере, положение о том, что сферы передвигаются разумными интеллектами, вытекающее из сферической модели мира, было осуждено Юстинианом I. Это, различным образом видоизмененное  представление о мире, вообще говоря, несло ответственность за «массовое состояние умов в Средние Века, по-видимому, вытеснив концепцию сферического мира из греческого мира вплоть до времени Фотия и Пселла» (Wolska, infra 182). Естественно, были и исключения, такие как, например, Иоанн Дамаскин (Exp. fidei 20.9–11, 42–50, ed. Kotter, Schriften 2:50–52).

Более важным фактом для византийской духовности и мистики было то, что «theoria physike», религиозное созерцание этого мира, оставалось важнейшим элементом в восхождении к Богу. Оно служило предпосылкой для приобретения видения Бога (theologia), которое осуществлялось через приводящее к совершенству «делание» (praxis). Это означает, что программа Евагрия Понтийского (Guillaumont, A. // RHR 91 [1972] 50f) сохранилась в церковной традиции, особ., через Максима Исповедника, несмотря на тенденцию византийской духовности игнорировать мир и историю, чтобы достичь непосредственной встречи с Богом (ср. исихазм, паламизм).

Лит. Wolska, W. La Topographie Chrétienne de Cosmas Indicopleustès. Paris, 1962. Von Balthasar, H.U. Kosmische Liturgie, Das Weltbild Maximus' des Bekenners2. Einsiedeln, 1961. Delatte A. Un manuel byzantin de cosmologie et de géographie // BAcBelg 18 (1932) 189–222.

«Космос» (букв. «порядок»). Основополагающее мировоззрение греков подчеркивало единство, гармонию и красоту нашей реальности. В платонической традиции чувственный мир воспринимается как составленный из предсуществующей материи образ мира умопостигаемых идей, находящихся в божественном интеллекте. В противоположность этому взгляду христианская традиция разработала свои собственные положения о сотворении «из ничего» без сведения мира к «миру человека» (проявляющаяся в поздней античности тенденция) и без взгляда на мир, как на что-то фундаментально злое, как это делали гностики (см. гностицизм). Космос видели как нечто, обладающее более внешним, материальным, эсхатологически или онтологически промежуточным характером, чем внутренняя, духовная и вечная жизнь будущего века. В той мере, в которой космос воспринимался как Вселенная или как воплощение всех вещей, использование холистической модели предполагало концептуализацию космоса как аналога организма, обладающего атрибутами Мировой Души. Проблему для использовавших холистическую модель византийских авторов представляла необходимость исключения Мировой Души («не божественной и не рациональной») и, в особенности, в отказе от учения о Мировой Душе как третьей ипостаси, отстаиваемой «самыми знаменитыми языческими богословами» (Иоанн Италл, Quaestiones quodlibetales, pars. 42.6, 68.1, ed. P. Joannou, pp. 52.27, 109.21–22), в то же время, в принципе, придерживаясь идеи об организованной совокупности.

Изображение в искусстве. В искусстве космос изображался как комплексная структура с Раем и его реками, Землей, показанной как гора снизу от тверди (stereoma), окруженная Океаном; космос изображается планиметрически как многоуровневая структура в рукописях Косьмы Индикоплова. С XIV в. «Космос» определяется как персонификация в изображениях Пятидесятницы.

Лит. Reinhardt, K. Kosmos und Sympatheia. Munich, 1926. Loewe, R. Kosmos und Aion. Gütersloh, 1935. Kranz, W. Kosmos // Archiv für Begriffsgeschichte 2.1. Bonn, 1955: 5–113. Haebler, C. Kosmos, ibid. 11 (1967) 101–118.

 

 ЗООЛОГИЯ. Как и ботаника (ниже), зоология не являлась отдельной дисциплиной и не изучалась в византийских школах. Однако животные всегда вызывали особый интерес и изучались с самых разных точек зрения. Сочинения Аристотеля изучались особо: сохранились краткие пересказы (эпитоме) зоологии Аристотеля X в. (ed. V. Rose, Anecdota Graeca et Graecolatina. Berlin, 1870; rp. Amsterdam, 1963, 2: 17–40), комментарии Михаила Эфесского на все зоологические сочинения Аристотеля и комментарий (приписываемый Михаилу Цецу) на трактат «О частях животных». Классические каталоги ядовитых животных Никандра из Колофона, Филумена (ок. 150 г.) и Галена пересказаны с сокращениями прозой иначе не известным Евтекнием (жил до 512 г.; эпитоме Theriaka и Alexipharmaka Никандра: ed. M. Papathomopoulos. Ioannina, 1976). Точные зоологические иллюстрации составляют важную часть византийских рукописей Никандра.

Для практических нужд составлялись ветеринарные книги (суммированные в книгах «Иппиатрики (Hippiatrica)»), пособия для земледельцев (такие как «Геопоника (Geoponika)»), трактаты о паразитологии (Александр Тралльский), фармакологии и книги по соколиной охоте. Прозаические пересказы сочинений Аппиана об охоте и рыбалке отражают продолжающийся интерес византийцев к классическому наследию.

Византийцы интересовались экзотическими животными (см. «Физиолог», Тимофей из Газы, Мануил Фил); нередко воображаемые животные не отличались от реальных. В XI в. Константин IX Мономах основал в Константинополе зоопарк. Атталиат (Attaleiates 48.11–50.11) описывает слона и жирафа, которых в нем показывали. Об удивительных животных рассказывается в житии Макария Римского и «Романе об Александре». 

Лит. Kádár Z. Survivals of Greek Zoological Illuminations in Byzantine MSS. Budapest, 1978. Bodenheimer F.S. Ma­terialien zur Geschichte der Entomologie bis Linné. Berlin, 1928, 1: 199–202. Hunger 1978/2: 265–70. Vogel K. // CMH 4.2: 284–86.

 

БОТАНИКА. В Византии ботаника представляла собой набор различных наблюдений, почерпнутых главным образом из древних текстов, а не научную дисциплину. Византийская ботаника входила в круг тех обширных знаний, которые были стандартизированы в греко-римские времена имевшими широкое хождение учебников Теофраста, Катона, Варрона, Колумеллы и Плиния Старшего. «Геопоника» Х в. в сокращённом виде вобрала в себя большую часть данных из предыдущих пособий по сельскому хозяйству, народные наблюдения и сведения из греческих и латинских ботанических трактатов. Некоторые рукописи по ботанике являются сухим списком  названий и синонимов, но другие тексты показывают, как византийские ботаники и травоведы совершенствовали труды своих предшественников. Изучение византийских схолий к «Диоскориду» даёт представление о наблюдениях, сделанных прямо на природе, а в иллюминированных научных рукописях, особенно венском «Диоскориде» находится живое доказательство византийского ботанического искусства. Более поздние манускрипты демонстрируют тщательную заботу, и византийские тексты Диоскорида, Никандр и ему подобные авторы свидетельствуют о мастерстве ботаников в течение всего византийского тысячелетия. Разносторонняя любознательность Пселла, охватывала и ботанические знания, казавшиеся необычными и чудесными. Мануил Фил обнаруживает глубокие познания в садоводстве в своих нескольких поэмах о культурных растениях. Ботаника разъясняет применение растений в сельском хозяйстве, диететике, при приготовлении лекарств в фармакологии (Scarborough J. DOP. 1984. V. 38. P. 229-232) и время от времени в магических текстах, упоминающих травы. Например, в «Геопонике» и её источниках, «Особенностях пищи» Симеона Сифа и схолиях к «Диоскориду».

Источники. Delatte, AnecdAth 2:273-454. Textes grecs inédits relatifs aux plantes / ed. M. H. Thomson. Paris, 1955: 125–175. Idem. Le jardin symbolique. Paris, 1960.

Лит. Greene E. L. Landmarks of Botanical History. Stanford, Calif., 1983: 426–433. Stannard J. Byzantine Botanical Lexicography // Episeme 5 (1971) 168–187. Hunger, Lit. 2: 271276.

 

МИНЕРАЛОГИЯ. В противоположность тщательной классификации «камней» в работе Теофраста примерно 300 г. до н.э., византийские lapidaries практически все внимание отводили их магическим и медицинским свойствам, тенденция, намеченная в некоторых отделах корпуса Гиппократа, а также перечнем медицинских камней и металлов Диоскорида. Когда Аэций Амидский писал свою медицинскую энциклопедию, тема медицинских камней была отнесена к более широкому, популярному жанру магических и мифологических lapidaries, представленных в обширных сохранившихся текстах «Орфея», названных «О камнях» (Orpheos lithika, ed. Giannakes G.N. Ioannina, 1982). Под именем Зороастра сохранились фрагменты lapidaries, тесно связанные с некоторыми фрагментами в магических папирусах (The Greek Magical Papyri in Translation, ed. Betz H.D. Chicago, 1986. Vol. 1), а также с работой Пселла «О камнях». Кроме того, эта тема развивается в некоторых греческих работах по алхимии. В некоторых трактатах, приписываемых Гермесу Трисмегисту, а также в византийских сочинениях по астрологии, астрологические свойства «камней» связываются с сезонными травами. Византийские авторы стремились раскрыть связь «камней» и их роста в земле с фармакологией и магией; хотя основное внимание уделялось драгоценным и полудрагоценным камням, изучение «добытых вещей» (включая коралл, магнетит и янтарь, а также, вероятно, опал, топаз, изумруд, золото, серебро и медь) давало еще более детализированное собрание данных, используемых для того, чтобы обеспечить эффективность в астрологической или алхимической медицине и аптечном деле. (См. также Драгоценные камни, Амулет и Рудники).

Лит. Hunger 1978/2: 277f. Les mages hellénisés. Zoroastre, Ostanès et Hystaspe. Ed. Bidez J., Cumont F. Paris, 1938/2: 197–206. Riddle J. Amber in Ancient Pharmacy // Pharmacy in History 15 (1973) 3–17.

 

ФАРМАКОЛОГИЯ. Практические знания о лекарствах были основополагающими в византийской медицине, также как и ранее в греко-римской. Фармацевтические списки Оривасия, Аэция Амидского и Павла Эгинского заимствуют данные более ранней фармакологии, собранной  Диоскоридом, Ксенократом и Галеном, но византийские врачи полностью владели свойствами трав и лекарств, что показывают медицинские книги Александра Тралльского. После диоскоридовой «De materia medica» (ок. 65 г.) и огромного объема фармакологической доксографии, содержащейся в трактатах о лекарствах Галена лишь немногие новые лекарства были введены в фармакологию, но византийские врачи практично пересмотрели некоторые аспекты теории действия лекарств, чтобы объяснить зачастую путанные представления Галена о том, как действуют лекарства. Предисловие Аэция Амидского о теории действия лекарств и точный каталог полезных трав Павла Эгинского (кн. 7) показывают, что византийская фармакология была разработана как раз для того, чтобы точно соответствовать основным методам лечения болезней от чумы до сыпи на коже. В анонимном трактате какого-то времени между XI и XIV вв. (Литаврин Г. // ВВ 31 [1971] 249–301) содержатся диетические и фармакологические советы, включающие рецепт «духов императрицы Зои». Свод византийских знаний о лекарствах, использующий приблизительно 700 фундаментальных лекарственных ингредиентов на основе растений, животных (включая насекомых) и минералов, стал моделью более поздней арабской фармакологии. В свою очередь поздние византийские медицинские изложения, на которые указывают работы Симеона Сифа и Николая Мирепса, отражают влияние арабских фармацевтических средств, особенно веществ, привозимых с Дальнего Востока. Почти все традиционные лекарства оставались стандартными на протяжении тысячелетия византийской медицины, с постоянным применением опиумного мака, чемерицы, раствора шпанской мушки, минеральных прижигательных примочек, нежных мягчительных средств, изготовляемых на основе розового масла, каолина в качестве противоядия, и сотен подобных составов. Следует отметить также формулы kyphi, включенные в византийскую фармацевтику из пользующейся громадным авторитетом народной медицины египтян. В целом действия лекарств объяснялись старыми теориями стихий, качеств и «соков», как показывает фармацевтика Оривасия, Аэция Амидского и Павла Эгинского.

Лит. Riddle J. Byzantine Commentaries on Dioscorides, Stannard J. Aspects of Byzantine Materia Medica, Scarborough J. Early Byzantine Pharmacology // DOP 38 (1984) 95–102, 205–232.

 

ГЕОГРАФИЯ в качестве научной дисциплины унаследована Византией со времен античности. Страбон и Павсаний были любимыми авторами Стефана Византийского в VI в. Интерес к Страбону снова возродился в IX в. (Diller A. Studies in Greek Manuscript Tradition. Amsterdam, 1983: 1–62, 137–82): гейдельбергская рукопись IX в. содержит выдержки из малых географических сочинений, включая «Плавание вокруг (Periplous) Эрифрейского (Красного) моря» (см. Периплус), а также краткое изложение сочинения Страбона (Wilson 1983: 87). Страбон и Стефан Византийский в извлечениях входили в хроники и лексиконы, в труды Константина Багрянородного и другие сочинения. Дидактические поэмы на географические темы, сочиненные Дионисием Периэгетом (II в.), также пользовались популярностью и комментировались, среди прочих, Евстафием Солунским. Однако Птолемей был больше известен как составитель таблиц, нежели в качестве географа, а Эратосфен, самый ученый из античных географов, был для византийских авторов не более чем именем.

В позднеримский период процветала описательная география – от описания рынков и гаваней (Expositio totius mundi) до рассказов о путях пилигримов (Егерия). Развитие этого жанра прекратилось к VI в., и только в VIII или IX в. интерес к нему снова возродился трудами Епифания Агиополита. Сочинения путешественников снова стали популярны к XI в., однако в целом византийцы сохраняли негативное отношение к путешествиям (а также путешествия, литература о). Пселл иронически высказывался о путешествующем монахе Элиасе (Любарский 1978: 74–79), а Никита Хониат позволил себе насмешливые высказывания о патриархе Иоанне X Каматере, который вел себя так, как будто он путешествовал по всему миру. Однако впоследствии это негативное отношение исчезло: Григора включил в свою Историю (3: 3–75) пространный раздел о своем друге Агафангеле, который будто бы провел 20 лет в путешествиях вокруг Средиземного моря и описал свое путешествие в письмах. О путешествиях писали в XIIXV в. Иоанн Фока, Андрей Ливаден и Ласкарис Кананос. К описательной географической литературе можно отнести также рассказы послов в чужие страны, таких как Приск из Пании и Ноннос в позднеримский период, и Константин Манасси, Николай Месарит и Феодор Метохит в XIIXIV вв. Много географической информации, основанной частично на личном опыте, а частично на рассказах путешественников, можно найти в исторических трудах Аммиана Марцелина и Лаоника Халкокондила.

Однако теоретическая география тонула в массе описаний, а картография со времен поздней римской империи практически не развивалась. Описание стран и городов нередко заменялось списком названий с минимумом информации, подобно тому, как это наблюдается у Гиерокла и в «Равеннском Космографе». Более пространны описания фем и жителей сопредельных территорий у Константина VII Багрянородного (De administrando imperio, De thematibus), который приводит также данные исторического и этнографического характера. Развитие географических знаний затруднялись в силу ряда обстоятельств. Во-первых, писатели чувствовали необходимость согласования личных наблюдений и эмпирических находок с предрассудками, основанными на Библии. Личный опыт и традиционные истории нередко сочетаются в сочинении Косьмы Индикоплова. Во-вторых, как и в античной литературе, некоторые «географы» охотно выдавали фантастические сведения за истинные.  Даже в De thematibus расположение городов в античные времена смешивались с истинной ситуацией в X в. Наконец, географические наблюдения нередко перемежались с фольклором, в результате фантазии о далеких землях часто смешивались с правдивой информацией.

Византийские космографы придерживались различных представлений о форме земли – от купола, стоящего на кубе (Косьма) до сферы (Фотий), однако в любом случае ойкумена располагалась вокруг Средиземного моря, которое, как считалось, окружали три материка: Европа, Азия и Ливия, которые, в свою очередь, были окружены Океаном. Отдаленные земли, такие как Британия, Китай и Черная Африка представлялись в легендарном виде, а месторасположение Индии варьировалось (не реке Ганг или в Эфиопии). Далеко на востоке лежал земной Рай, откуда, как считалось, вытекали четыре величайших реки (см. Реки, райские).

Лит. Ahrweiler 1976, pt. II (1967), 465–73. Hunger 1978/1: 507–22. Guarnieri G. Le correnti del pensiero geografico nell’età medioevale. Pisa, 1971/3: 27–46. Diller A. Byzantine Lists of Old and New Geographical Names // BZ 63 (1970) 27–42. Avalichvili Z. Géographie et légende dans un écrit apocryphe de S. Basile // ROC 26 (1927–28) 279–304.

 

КАРТОГРАФИЯ. Античная картография достигла своего расцвета в трудах Птолемея. Античная традиция, базирующаяся на математических расчетах и практических наблюдениях, была продолжена арабскими картографами, в то время как основной задачей христианских составителей карт было сопоставление практического знания с библейскими данными. Именно в таком ключе изготовлены рисунки в труде Косьмы Индикоплова, которые, хотя и сохранились только в поздних рукописях, вполне могут восходить к оригиналу. Единственной позднеантичной картой, дошедшей до наших дней, является Tabula Peutingeriana. Эта карта базируется на античной традиции. Несколько карт сохранилось в позднейших рукописях, например, у Исидора Сивильского и Макробия. Локальные карты несомненно составлялись и использовались и даже воспроизводились в виде мозаик, как например, знаменитая мозаичная карта из Мадабы. Сопоставив эту карту с наброском пути паломничества в Святую Землю, составленным неким Феодосием в первой половине VI в., Цафрир (Tsafrir Y. // DOP 40 (1986) 129–145) пришел к выводу, что в это время в ходу были различные карты, используемые пилигримами, причем отличающиеся друг от друга.

Средневековая западноевропейская карта мира, так называемая mappae mundi, известная с VIII в., показывает уровень географических знаний латинян. К сожалению, ни одной византийской карты до нас не дошло, хотя из некоторых текстов (таких как «Краткое описание всей экумены» неопределенной датировки) можно сделать вывод, что какие-то карты были в ходу. Три сохранившихся манускрипта «Географии» Птолемея и один Страбона XIII в. были, по-видимому, составлены под руководством Максима Плануда (Diller A. Studies in Greek Manuscript Tradition. Amsterdam, 1983: 103). Рукопись сочинения Птолемея с картами в копии XIV в. ныне хранится в Венеции (Venice, Marc. gr. 516; Furlan, Marciana 4: 31–34). В XV в. существовали итальянские карты, отражающие часть бывшей византийской территории, такие как (военная?) карта 1430–53 (вероятно 1444) г., на которой изображены Балканы с левобережья Дуная до Константинополя (Nikolić M. // Istorijski časopis 29–30 (1982/83) 63–75), и карта Кипра 1480 г. (Stylianou A. & J. // KyprSp 34 (1970) 145–158).

Лит. Hunger 1978/1: 523–527. Beazley 1897–1906/1: 375–385. Dilke O. Greek and Roman Maps. Ithaca, N.Y., 1985: 167–177. Idem // The History of Cartography, ed. J.B. Harley, D. Woodward, vol. 1. Chicago, 1987: 234–275. De Smet A. Cartes manuscrites du Moyen âge // Scriptorium 21 (1967) 326–335. Brincken A.D. de. Ost- und Südosteuropa in der abendländischen Kartographie des Spätmittelalters // RESEE 13 (1975) 253–260.

 

ДЕМОГРАФИЯ. В широком смысле, историческая демография изучает две взаимосвязанные сферы: абсолютное число жителей в городе или регионе, а также состав и естественный прирост (или убыль) населения. Первое зависит от случайности – естественных катастроф (напр. голод или эпидемии), войн, иностранной иммиграции, а также от конкретных обстоятельств миграции (из одного района в другой или из города в сельскую местность). Второе рассматривается через: среднюю продолжительность детородного возраста у женщин, среднее количество детей в семье, уровень детской смертности, обычный возраст вступления в брак, средняя продолжительность жизни, качество питания и медицинского обслуживания, а также размер, богатство и устойчивость семьи или домохозяйства. Зная число домохозяйств, можно использовать коэффициент для оценки общего количества населения, а при наличии более полных сведений и документов можно распределить жителей в категории по полу и возрасту и привести к статистической модели («жизненной таблице»), которая в свою очередь позволит рассчитать смертность и рождаемость, продолжительность жизни в разных группах, уровень воспроизводства населения.

К сожалению, источники по демографии Византии фрагментарны. Некоторые судебные документы сохранили важную информацию о размере и устойчивости судящихся родов и семейств, но обычно византийские авторы не утруждали себя демографическими изысканиями, сведения же в основном получены благодаря археологии или сохранившимся государственным архивам. Раскопки обеспечивают как качественными (отток или приток населения), так и количественными данными (по количеству и размеру домов), Якобсон (Якобсон А. // ВВ 19 (1961) 154f) подсчитал, что в среднем города X–XI вв. насчитывали ок. 5000 тысяч жителей. Фрагменты костей и остатки зерна позволяют судить о средневековом рационе, тогда как надгробные надписи – о датах рождения и смерти, однако в большинстве случаев, эта информация недостаточна или же сохранилась в виде непригодном для статистического анализа (Patlagean 1981, pt. IX (1978) 169–86).

Наиболее важным источником являются praktika, главным образом из южной Македонии XIV в. Многие содержат подробные перечни членов крестьянских семей, проживающих в поместье; поскольку во многих районах были повторные переписи (в 1300–01, 1316–18, 1338–41 гг.), то их praktika позволяют судить об устойчивости семей. В то же время к praktika следует подходить с особой осторожностью. Будучи фискальными документами, они опускают информацию, считавшуюся неважной для нужд налогообложения: в частности не указан возраст, неясно даже с какого возраста детей включали  в список, таким образом, всякое распределение в возрастные группы может быть в лучшем случае лишь приблизительным (Karlin–Hayter P. // Byzantion 48 (1978) 501–18). Вполне вероятно, что женщины, не бывшие главами домохозяйств, оказывались неучтенными, регистры также далеко не всегда, по видимости, включали новоприбывшие семьи и тех, кто прекратил работать в поместье, но не покинул свое место жительства (Jacoby D. // Speculum 61 (1986) 677f).

Литературные тексты приводят число отдельных городов: Антиохия IV в. – 150–200 тыс.; Иерусалим VI в. – 53 тыс.; Фессалоника X в. – 200 тыс. (преувеличение); Эдесса XI в. – 35 тыс.; Никея  XIII в. – 30–35 тыс. Население Константинополя (Jacoby 1975, pt. I (1961) 81–109) не могло быть более 400 тыс. в V–VI вв. Все попытки подсчитать с приемлемой долей надежности население Византии в целом не увенчались успехом, но можно проследить глобальные изменения в течение веков. Стабильный рост населения в IV–V вв. сменяется в VI–VII вв. стремительной убылью вследствие случавшихся несколько раз голода и чумы (в особенности в 542 г.), иноземных вторжений, а позднее происходило медленное восстановление. Данные по XI–XII вв. противоречивы: экономическая экспансия и некоторое возрождение городов указывают на рост, тогда как политический упадок предполагает застой. Утраты территории в кон. XI в. стоили империи значительной доли населения, а с 1200 г. оставшиеся области переживают фактически непрекращающуюся демографическую регрессию, которую лишь усилили гражданские войны в течение XIV в., Черная Смерть, беспорядки, учиненные в Македонии Кампанией каталонцев, к 1450 г. население самого Константинополя не превышало 40–50 тыс.

Существуют также данные об определенных аспектах рождаемости и продолжительности жизни. Несмотря на то, что легальный брачный возраст был 12 (для женщин) и 14 (для мужчин) лет, обычно в брак вступали позже (ок. 15 и 20 соответственно); женщины могли рожать до 40–45–летнего возраста. Детская смертность была высокой во все эпохи (возможно даже 50%), а целомудрие, основанное на религии (целибат), и еретические секты, отвергавшие деторождение, оказали значительное, хотя и не поддающееся оценке, влияние на рождаемость (Patlagean 1981, pt. VIII (1969) 1353–69). Далее, есть свидетельства и об абортах, контрацепции, детях, оставленных родителями, особенно в ранние века. По данным из Палестины IV–VII вв. половина взрослого мужского населения умерла до 45 лет, три четверти до 65 лет, а женщины умирали в еще более раннем возрасте.

Наше знание о продолжительности жизни в последующие века может быть лишь опосредованным: Николай I Мистик (ep. 29, ed. Jenkins–Westerink, 200.47–49) утверждает, что немногие из его современников дожили до 70, тогда как Василий Педиадит (Lampros S. Kerkyraika anekdota. Athens, 1882, 48.21–3) считал доживших до 60 лет «дряхлыми»; однако, сравнительный анализ позволяет заключить, что византийцы XI–XII вв. имели большую продолжительность жизни, нежели их предшественники в IV–V вв. и даже их западные современники (Kazhdan A. ByzF 8 (1982) 116f). Следующая эпоха пережила демографический кризис: Лайу (Laiou A. // FM 6 (1984) 279–84) предполагает, что в XIII в.  число детей на семью было недостаточно для воспроизводства населения Эпира, она также подсчитала (Laiou 1977, 296), что в Македонии в XIV в. 71% женщин умерли до 45 лет и 74% мужчин – до 50.

Лит. Patlagean 1977: 73–112. Russell J.C. Ancient and Medieval Population. Philadelphia, 1958: 92–94, 99–101. Bryer A., Lowry H. Continuity and Change in Late Byzantine and Early Ottoman Society. BirminghamWashington, D.C., 1986.

 

ОБРАЗОВАНИЕ в Византии основывалось на двух противоречащих друг другу принципах: на греко-римской традиции и на христианской вере. Христианство в своей крайней форме отвергало древнюю цивилизацию как пропитанную ложной мифологией, моралью вседозволенности и жестокости и обманчивыми представлениями о мире и его истории; однако, будучи «религией Книги», оно требовало от своих последователей элементарных навыков чтения (см. Грамотность) и запоминания главных текстов. Решением этого противоречия явилось сохранение традиционной образовательной системы и переинтерпретация языческой литературы в аллегорическом духе, возведение ее к ветхозаветным источникам, указания на предвозвещения в античных текстах христианства, а также использование формы при неприятии содержания. Египетские сборники упражнений IV – VII вв. все же содержат мифические имена и традиционные максимы и анекдоты, использовавшиеся для обучения чтению и письму. Детей в школах продолжали пичкать «ядом» сочинений Гомера и других поэтов, чтобы развивать их познания в языке, в то время как домашнее воспитание подразумевало снабжение «противоядием» нравственных предписаний.

VII в. явился поворотным в истории образования. В это время «третичные» школы (университеты) исчезают, и даже средние (грамматические) школы становятся редкостью. В IX в. молодой Константин Философ не мог найти грамматика в Фессалонике. Интерес молодых людей к учению удовлетворялся частными учителями, причем обучение ограничивалось индивидуальными взаимоотношениями ученика и учителя, например в случае Льва Математика, который нашел в Андрее достаточно «сведущего мужа», чтобы преподавать ему риторику, философию и арифметику. Подавляющее большинство грамотных людей с помощью родителей и местных грамматиков приобретало только элементарные навыки чтения и письма. Так, Иосифа Гимнографа, родившегося в состоятельной семье, обучали родители; в его житии не упоминается ни профессиональный учитель, ни посещение Иосифом школы. Николай Студийский занимался с родителями, а начиная с 10 лет, продолжал свое обучение в Студийском монастыре. Однако это два примера могут быть нетипичными и должны использоваться с осторожностью, так как Иосиф родился в Сицилии и был на Пелопоннесе эмигрантом, а Николай должен был стать монахом. Жития других святых в отдельных случаях упоминают преподавателей (didaskaloi), к которым детей посылали изучать Священное Писание и заниматься чтением. Житие Феодора Эдесского, в котором описывается обучение святого софистом Софронием, бывшего для жителей Эдессы «общим учителем» и преподававшего мальчику грамматику, риторику и философию, не характерно для IX в.; оно представляет собой позднейший агиографический «роман» X в., отразивший ситуацию следующего периода.

Сдвиг произошел в середине IX в. в Константинополе, когда кесарь Варда организовал школу в Магнавре с целью возродить «внешнюю (мирскую) мудрость», что вызвало к себе презрение представителей старшего поколения, «погрязших в грубости и невежестве» (TheophCont 185.2–5). Лев Математик, глава школы, преподавал философию, его ученик Феодор – математику, Феодегий – астрономию, а Комет – грамматику. Эта школа была возрождена или заново основана при Константине VII (TheophCont 446.1–22). Два источника дают нам возможность разобраться в школьной жизни X в. – житие Афанасия Афонского, который начинал как народный учитель в Константинополе, и переписка анонимного учителя (см. Учитель анонимный). Вторичное (среднее) образование, находившееся под контролем государства, сосредоточилось в Константинополе и строилось на основе частных отношений преподавателя и ученика. Их главной задачей было формирование высшего эшелона чиновников. Главным предметом была грамматика (с элементами красноречия и философии); ученикам также преподавали древние языки античной классики. Учебными текстами служили произведения Гомера, Элиана, Демосфена и другие тексты, составлявшие вместе с Библией классическое наследие. Эпимеризмы к псалмам, составленные в школе Георгия Хировоска, сохранились в качестве отдельной книги.

XI и XII вв. в истории византийского образования отмечены переходом на новый уровень. Была предпринята попытка заново ввести высшее образование (открытие Константинопольского университета). Другие образовательные институты в столице также активно действовали, в частности школа при храме Святых Апостолов, подробно описанная Николаем Месаритом, где в одних и тех же классах занимались ученики разных возрастов, от детей, обучавшихся счету на пальцах, до докторов медицины, обсуждавших пульс. Была создана Патриаршая школа, как способ повысить независимость мышления применялась новая схедография, устраивались соревнования между студентами. Величайшие интеллектуалы эпохи работали в образовательной системе, в том числе Иоанн Мавруп, Михаил Пселл, Евстафий Фессалоникийский. Однако в отличие от западных университетов, византийские школы XI – XII вв. не добились юридической независимости; они работали под контролем государства, главные их деятели – номофилакт, магистр риторики (maistor ton rhetoron), ипат философии (hypatos ton philosophon) – официально являлись государственными чиновниками. Более того, с конца XI в. на образование начала оказывать заметное институциональное давление церковь.

Падение Константинополя в 1204 г. явилось тяжелым ударом для образовательной системы, которая теперь сконцентрировалась в столице. Попытка основать в Константинополе латинский университет не увенчалась успехом. В тех областях расколотой империи, которые контролировались греками, кажется, не было официальных учебных заведений, а только частные преподаватели, имевшие небольшие группы преданных последователей; так, молодой Никифор Влеммид странствовал от одного преподавателя к другому через Никею, Смирну и Скамандр. Он создал школу, насчитывавшую пять студентов, в монастыре Григория Фавматурга в Эфесе. После освобождения Константинополя в 1261 г. Михаил VIII основал «философскую школу», которую возглавил Георгий Акрополит. Школа Максима Плануда в Константинополе ок. 1300 г. была присоединена к монастырю, хотя продолжала пользоваться императорскими пожертвованиями (siteresia). Школа Никифора Григоры располагалась в келье (oikiskos) монастыря Хора. Все эти частные школы сосредоточились на преподавании грамматики, хотя неоднократно с гордостью упоминаются дисциплины квадривия. Много сведений о системе образования в XIV – XV вв. содержится в письмах и других сочинениях Феодора Иртакена, Георгия Лекапена и Иоанна Хортасмена. Последнее упоминание о византийской школе содержится в переписке 1453 г. (Darrouzès // REB 22 [1964] 122), которая упоминает школу в Адрианополе, управляемую дидаскалом и его молодым помощником. Она находилась под покровительством местного судьи и, возможно, располагалась в его доме.

Лит. Buckler G. Byzantine Education // Byzantium, ed. N. Baynes, H. Moss. Oxford, 1948: 200–20. Guilland R. La vie scolaire à Byzance // BullBudé 1 (1953) 63–83. Moffatt A. Schooling in the Iconoclast Centuries // Iconoclasm 85–92. Gaik K. Die christliche Pädagogik der Kirchenväter und ihre erziehungsphilosophischen Grundlagen. Ph. D. diss., Pädagogische Hochschule Rheinland, 1978. Kazhdan-Epstein 1985: 121–33. Constantinides C. Higher Education in Byzantium in the Thirteenth and Early Fourteenth Centuries. Nicosia, 1982. Lemerle 1986: 281–308.

 

ТЕХНОЛОГИЯ. Византийское унаследование технологии от Римской империи позволило ей оставаться, по меньшей мере, до XII в., богатейшим и технически наиболее развитым государством в Средиземноморье, государством, которое предоставляло примеры для подражания. Период IVVI вв. можно охарактеризовать как склонность к гигантизму, особенно это относится к строительной деятельности: церкви, такие как Святая София в Константинополе, были огромных размеров, limes могли соперничать с Китайской стеной, в Константинополе Валентом был восстановлен главный акведук, и даже задумывался проект по постройке Вифинского канала, отводящего реку Сангарий и соединяющего Черное море с озером в Никомедии (Moore F. // AJA 54 [1950] 108–110). С другой стороны, даже наиболее искусные технические достижения использовались преимущественно для создания предметов роскоши и игрушек: так, Анфемий Тралльский использовал паровую силу для создания искусственного землетрясения в доме некоего Зенона; великолепные горологи (см. часы) строились как в Константинополе, так и в провинциальных городах, в то время как практическое использование водяной силы для мельниц оставалось ограниченным, а существование лесопилки спорно (Wikander O. // Opuscula romana 13 [1981] 98–100). Ученые этого периода больше интересовались сохранением древней традиции, чем ее развитием. Алхимик V в. Зосима и его последователи оставили описания химического прибора и рецепты для различных процессов плавки, покраски, легирования и тому подобных. Папп Александрийский изобразил механические устройства, включая блоки и шестерни, используя в качестве источников Архимеда и Герона; Евтокий и Исидор Милетский также комментировали античные модели. В мире военной технологии анонимный латинский трактат «De rebus bellicis» содержит описания новых изобретений, но неизвестно, действительно ли они когда-либо изготовлялись.

Странным образом кризис городской жизни в VII в. высвободил силы изобретательности, и VII в. принес значительные технические новшества, особенно в таких областях как сельское хозяйство, транспорт и военное снаряжение и вооружение. Водяная мельница стала обычным источником питания ко времени выхода Земледельческого закона. Гвоздяные подковы и усовершенствование упряжи, удостоверенное примерно к 900 г., привело к прогрессу как в пахоте, так и в транспортировке. Латинский парус, используемый, вероятно, с VII в., позволил кораблям быть более чувствительными к ветру. Стремя, засвидетельствованное с VII в., произвело радикальные перемены в структуре армии, которые достигли кульминации к X в. в создании кавалерии катафрактов. В VII в. был изобретен греческий огонь. Для императорского церемониала были созданы различные автоматы и трубочный орган. Лев Математик изобрел систему огненных маяков, чтобы предупреждать об арабских вторжениях. Два феномена интеллектуальной жизни были, вероятно, связаны с этим растущим интересом к технологическим новшествам: замещение унциального шрифта минускулом и транслитерация текстов из старых рукописей, которая началась не с патристики, а с книг по математике и астрономии (Wilson 1983: 85f); все возрастающее использование бумаги поощряло это развитие. Икономидис предположил, что византийцы начали сами изготовлять бумагу к 800 г., хотя этот вопрос все еще открыт.

Византийский интерес к технологии зафиксирован Исидором Севильским, который около 624 г. несколько раз перечислял технические достижения, такие как пивоварение, использование для письма гусиного пера и чернил и использование квасцов для покраски. Производство шелка развивалось с VI в. и далее. Однако византийские теоретики того времени предпочитали списывать из античных и позднероманских «инженерных» трудов, в то время как византийские рецепты и устройства описаны не в греческих работах, а в латинском трактате XI в. (?) священника Теофила.

После X в. византийская технология начала отставать от мусульманской и западной, и прогресс замедлился. Незначительное изобретение Афанасия Афонского, использование силы волов для смешивания теста, восхвалялось его агиографами. Были введены некоторые усовершенствования в производстве стекла и керамики. Снова стала появляться ветряная мельница. В главных областях технологии, однако, византийцы отстали от своих соседей: они заимствовали арбалет (tzangra) у Запада, но уступили перед турецкими пушками (см. Огнестрельное оружие); они проиграли в соперничестве с итальянским кораблестроением; они не применяли широко новые способы использования источников энергии, воды и ветра, в своем производстве (например, для пилки или ковки). Вессарион был впечатлен западным производством стекла, тканей, оружия и кораблей (Keller A. // Cambridge Historical Journal 11 [1953–1955] 343–348). И хотя византийские шелковые ткачи были все еще знамениты во Франции XV в., Византия безнадежно откатывалась назад. См. также минералогия.

Лит. White L. Medieval Religion and Technology. Berkley, 1978. A History of Technology. Vol. 2. Oxford, 1956. Feldhaus F. Die Technik der Antike und des Mittelalters. Potsdam, 1931: 208–232. Vogel K. // CMH 4.2: 299–305, 465–470.

 

ХРОНОЛОГИЯ. Византия не только позаимствовала от античности различные системы расположения событий через пропорциональные интервалы по определенной шкале и способы измерения временных интервалов, но и продолжила создавать свои собственные. Естественными природными циклами, которые издревле использовались для измерения времени, являются солнечный годовой и лунный месячный циклы. Следуя римской традиции византийский календарь строился на основе семидневной недели. День делился на часы, длительность которых изменялась в зависимости от конкретной продолжительности светлого и темного времени суток (двенадцать дневных и двенадцать ночных часов). Год состоял из 365 дней и двенадцати месяцев, причем каждый четвертый год был бисекстильным или високосным. В Константинополе и большей части Византийской империи новый год начинался с 1 сентября (а до 462 г. – с 23 сентября). Этот день обычно знаменовал начало новой индикции, официального административного года, который был специально оговорен 47-й новеллой Юстиниана в 537 г. Термин «индикция» был изначально введен египетской администрацией для обозначения срока сбора налогов на землю. В 312–313 г. был законодательно установлен срок в 15 лет между индикциями. Годы в рамках одной индикции нумеровались, однако сами последовательные пятнадцатилетние циклы никогда. Византийские документы нередко датируются посредством указания года индикции. В этом случае абсолютную дату приходится определять из других источников. Другим хронологическим указателем для византийцев был день Пасхи. Для определения этого дня составлялись специальные пасхальные таблицы, охватывающие значительные временные интервалы. Иногда события датировались указанием на случившиеся незадолго до этого природные катаклизмы, такие как землетрясения, затмения и появление комет.

Время исчислялось при посредстве длительных и кратких интервалов. В последнем случае событие могло быть датировано годом индикции или на основании какого-либо иного политически значимого события, например, годами правления того или иного императора или иностранного властителя (причем годы правления византийских императоров использовались и за пределами Византии, например, в Италии), патриарха Константинополя, Александрии, Антиохии или Иерусалима, а также годами правления римских пап. Датировались события и годами правления других официальных лиц империи, таких как префекты претория. До VII в. по римской традиции 1 января каждого года избирались один или два консула. Консульскими годами нередко датировались различные публичные и правовые документы, а также хроники. Списки консулов специально составлялись и пополнялись для хронологических целей.

Обозначение длительных временных промежутков было более противоречивым и сложным. Были в ходу традиционные способы летоисчисления, такие как счет по олимпиадам (четырехлетним циклам, начиная с первой олимпиады, начавшейся в 776 г. до н.э.). Летоисчисление велось и по локальным эрам, таким как антиохийская эра или эра Диоклетиана, египетское летоисчисление, с годом, начинающимся первым днем месяца Тота (29 августа). Годы эры Диоклетиана использовались в пасхальных таблицах, но впоследствии употреблялись и для датировки событий и документов. Однако большее распространение имели методы хронологических измерений, разработанные самими византийцами, такие как метод исчисления лунных и солнечных циклов и представление о мировых эрах. Лунные циклы (19 лет) и солнечные циклы (28 лет) использовались для установления синхронизма событий и объединялись в большой цикл 532 года (=19 x 23) для фиксирования пасхальных дат (см. Computus). Эти циклы использовались для подсчета эр от сотворения мира, так как полагали, что возраст мира может быть подсчитан исходя из одних хронологических соображений, поскольку смерть и воскресение Христа были эпохальными датами, имеющими космическое значение. Все византийские исчисления эр были основаны на лунном цикле Анатолия Лаодикийского (который начался в 258 г. н.э.) и на концепции мировой эры Юлия Африкана, по подсчетам которого годом Воплощения был 5500 (или 5501 по Георгию Синкеллу) год от сотворения мира. Александрийская эра отличалась тем, что начало года было передвинуто на 29 августа, а начало года Византийской эры сначала привязывалась к полнолунию, ближайшему к равноденствию (21 марта), а затем к началу новой индикции. Были и другие эры, например, эра от Рождества Христова (начало которой зависело от мировой эры) и эра от Вознесения Господня (31 г. н.э.). Например, по подсчетам Малалы Воплощение случилось в 5967 г. от сотворения мира, а распятие – в 6000 г. Официальным летоисчислением в конечном итоге была объявлена Византийская эра, а годичный цикл был жестко привязан к церковным праздникам.

Разнообразие систем летоисчисления, которые были в ходу до IX в. вынуждало хронистов обращать особое внимание на согласование дат. В хронике Малалы, к примеру, события датируются по консульским таблицам, индикциям, по годам Антиохийской эры и эры от Адама. Выдерживать полный синхронизм было нелегко, особенно для больших временных промежутков, как это видно, например, еще в хронике Феофана Исповедника, который нередко путает даты событий, произошедших в VIIVIII вв. Однако вскоре после Феофана начали все чаще использоваться унифицированной системой хронологии, причем было принято, что мир был сотворен за 5508 лет до Рождества Христова.

Для того чтобы установить хронологию событий современные исследователи по большей части опираются на прямые датировки. Однако источники не всегда позволяют это сделать и порождают ряд проблем: (1) многие византийские историки не датируют каждое событие, поэтому приходится давать приблизительную датировку, помещая недатированное событие в определенный интервал, исходя из (не всегда верного) положения, что события в источнике идут в строгом хронологическом порядке; (2) некоторые события или документы датируются только годом индикции, поэтому для установления абсолютной даты необходимы дополнительные данные; (3) в случае, если между датой по году индикции и датой от сотворения мира имеется различие, исследователю приходится самому решать, какую из двух дат принять (или признать эту датировку ложной в целом); (4) аналогичная проблема возникает в случае, если имеются разногласия в датировке того или иного события в различных (к примеру, византийских и невизантийских) источниках. Если источник не дает точных дат, событие иногда может датироваться на основании упоминаний об астрономических явлениях (таких как кометы или затмения), природных катаклизмах (землетрясениях, эпидемиях и т.д.) или праздниках (например, выпадении праздника пасхи или воскресенья на определенный день по солнечному календарю).

Вспомогательные дисциплины разработали сложные методы датировки манускриптов, надписей, монет, печатей, керамики и других предметов. Для датировки археологического материала необходимы не только находки хорошо датируемых предметов (например, монет), но и учет стратиграфии, то есть последовательности культурных слоев. Особенно важна, но в то же время затруднительна датировка письменных источников, в особенности анонимных. Она может базироваться на упоминаниях об известных событиях и лицах, а также (хотя и в меньшей степени) на стилистических и лингвистических наблюдениях.

Лит. Grumel V. La chronologie. Paris, 1958; Сюзюмов М. Хронология всеобщая. Свердловск, 1971; Любарский Я. Замечания к хронологии 12-й книги «Алексиады» Анны Комнины // ВВ 23 (1963) 47–56; Bagnall R.S., Worp K.A. The Chronological Systems of Byzantine Egypt. Zutphen, 1978; Dölger F. Das Kaiserjahr der Byzantiner. München, 1949.

 

МЕТРОЛОГИЯ, изучение мер (metron), используемых для длины, площади, объема, веса и времени, вместе с соотношениями между ними. Это изучение основывается на различных литературных источниках, включая и теоретические, а практические тексты, и надписи на сохранившихся предметах, таких как монеты, весы (см. также гири) и строения (каждый из которых представляет собой определенный метрический стандарт). Основная проблема в интерпретации текстов состоит в том, что один термин нередко используется для различных мер и, наоборот, различные термины обозначают в действительности одну и ту же меру; кроме этого, часто трудно различить между теорией и практикой, чтобы определить, какие образцы на самом деле действовали в данное время. Проблема усугубляется существованием многочисленных местных систем, многие из которых не имеют отношения к официальным стандартам. Более того, византийские системы измерения развились из античной практики, так что многие названия сохранились, хотя средневековая реальность полностью изменилась. Государство контролировало меры и, хотя стандартные меры были достоянием публики, что помогало в развитии торговли и производства, их не всегда легко точно определить в наши дни. См. также litra.

Источники. Hultsch F. Metrologicorum scriptorum reliquiae. 2 vols. Leipzig, 1864–1866. Schilbach E. Byzantinische metrologische Quellen2. Thessalonike, 1982.

Лит. Schilbach E. Byzantinische Metrologie. München, 1970.

 

ЭКОНОМИКА. Византийская экономика основывалась в основном на сельском хозяйстве; интенсивное использование земли было типично для прибрежных районов как на Балканах, так и в Малой Азии, тогда как в горных областях господствовало скотоводство. Городская жизнь также была сконцентрирована в основном вдоль линии побережья. Значение производства, как и везде в средние века, было ограниченным – эргастерий, действовавший в рамках семьи (с помощью одного или двух работников) и располагавшийся в том же доме в жилом квартале, был главной областью индустриальной деятельности, более крупные предприятия объединялись с целью удовлетворения общегосударственных нужд (монетные дворы, арсеналы, производство предметов роскоши); но даже такие «фабрики» были в большей степени собраниями отдельных производителей, чем целостными предприятиями. В сельской местности производство организовывалось на небольших участках земли с использованием традиционных земледельческих орудий, нуждавшихся в ручном труде с ограниченным использованием животной силы. Использование природных ресурсов ограничивалось в основном водяными мельницами для перемалывания зерна и автоматами в императорских дворцах; механическая «предреволюция» XIIXIII веков затронула Византию лишь в незначительной степени, а ветряные мельницы появились здесь позже, чем на Западе (очевидно, около 1300).  Несмотря на это, вплоть до конца XII в. Византия считалась самой богатой европейской страной, обильной зерном, вином, молочными продуктами, тканями и драгоценными камнями.

Перевозка (см. Путешествия), как и производство, была ограничена. Плохие дороги делали невозможной сколь либо существенную сухопутную торговлю, а византийцы были посредственными моряками. Римское господство в средиземноморской торговле было ослаблено арабами в VII в., а деятельность византийских моряков резко сократилась вследствие роста итальянских морских республик, начиная с XII в. Византия не организовывала крупномасштабных торговых экспедиций, предпочитая привлекать своих соседей в Константинополь, Фессалонику или Трапезунд, а не отправлять корабли или караваны в иностранные центры, хотя некоторые греки путешествовали в Крым, Египет и Монпелье.

Денежная экономика всегда была характерна для Византии, хотя можно указать примеры неустойчивости в ее истории: несомненно, доминируя в IV – сер. VII вв., в следующий период она приходит в упадок; после этого она возрождается сначала в Константинополе и прибрежных областях (после 800), а потом внутри страны; она была невероятно значима в XI – сер. XIII вв., но впоследствии византийские монеты уступили место итальянской валюте, подобно тому, как левантинская торговля перешла в руки Венеции, Генуи и их колоний на Византийской территории. Бартерная экономика, включая натуральную ренту и жалованье, существовала не только в сельской местности, но и в Константинополе, где с должностными лицами и врачами за их услуги расплачивались, в частности, зерном, фуражом и платьем. См. также Оплата труда.

Дошедшие до нас цифры византийского бюджета и отдельных состояний не достоверны; однако можно с уверенностью утверждать, что византийские аристократы извлекали доход больше из своего жалованья (и связанных с ним доходных статей), чем из своего имения (Литаврин 1977: 152–68). Всякое имущество оценивалась чаще в деньгах, чем в земельных угодьях. Примером может служить приданое Феодоры (племянницы Мануила I), заключавшееся в 100000 иперпиров, не считая 10000 иперпиров на свадебные расходы, а также драгоценностей, платьев, ковров и т.д., оцененных в 40000 иперпиров, тогда как муж Феодоры, Балдуин III Иерусалимский, дал ей в приданое Акру (Уильям Тирский, PL 201: 734AB). С такой действительностью контрастирует концепция византийских моралистов (напр., Кекавмена) о том, что земельные угодья – наиболее почетный источник доходов. Помимо денег, богатство византийских аристократов заключалось в домашнем скоте и угодьях. Доход от торговли почетом не пользовался, иногда даже презирался. Положение, игравшее главную роль в византийской экономике: взыскание налогов за землю и торговлю, поддержание привилегий денег, обладание некоторыми монополиями, осуществление контроля над организациями, владение обширными угодьями и мастерскими. Все эти факторы обеспечивали государству большие прибыли. В то же время государственные расходы были огромны: на армию и дипломатию; на жалованья сановникам; на строительства; на различные пожертвования церковным структурам, должностным лицам и нищим. Пожертвования принимали форму прямых даяний или проявлялись в виде уменьшения или освобождения от налогов. Концентрация ресурсов (денежных и т.п.) в государственной казне и их общее распределение по должностным лицам, церквам и бедным (прежде всего в Константинополе) создавало в столице условия, приводившие к увеличению производства различных благ (особенно предметов роскоши и церковной утвари) и торговли зерном, мясом, рыбой и т.д. Константинопольские купцы, в отличие от купцов Венеции и Генуи, которые искали отдаленные рынки и ресурсы, были не агрессивны, но консервативны, предпочитали дожидаться импорта и к тому же были избалованы постоянством спроса со стороны государства.

В картине развития византийской экономики много белых пятен, но можно попробовать представить ее следующим образом: в позднем Риме экономика, очевидно, процветала, но основывалась на эксплуатации городом деревни и провинции столицей. В середине VII в. городская экономика пришла в упадок, торговля сократилась, роль денежной экономики снизилась; с другой стороны, деревня оправилась после периода застоя и оказалась в силах компенсировать то, что потеряла провинция. В IX и X вв. медленный экономический рост сосредоточивается вокруг Константинополя, тогда как в середине XI – середине XIII вв. существовал провинциальный город, являвшийся главным источником дохода, и деревня, способная снабжать продуктами земледелия соседние деревни. Господство итальянских республик в Средиземноморье привело к серьезной экономической деятельности на территории Византии, но греческим купцам и византийскому государству досталась лишь незначительная доля выросших прибылей.

Лит. Hendy M. Studies in the Byzantine Monetary Economy. Cambridge, 1985. Kaждан А. Из экономической жизни Византии XIXII вв. // ВОч. 1971, с. 169–212. Svoronos N. Remarques sur les structures économiques de l’Empire byzantin au XIe siècle // TM 6 (1976) 49–67. Charanis P. Social, Economic and Political Life in the Byzantine Empire. London, 1973, pt. IV (1951), 94–153; pt. IX (1953), 412–24. Jacoby 1979, pt. I (1976), 42–48. Laiou A. The Byzantine Economy in the Mediterranean  Trade System // DOP 34–35 (1980/81) 177–222. Treadgold W. The Byzantine State Finances in the Eighth and Ninth Centuries. New York, 1982.

 

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ. Отцы церкви прежде всего занимались вопросом о согласовании изначального («естественного») права всех людей на природные богатства (воздух, воду, землю и т.д.), сотворенные Богом для всего человечества, с неравным распределением богатств в действительности, с существованием богатства и бедности. (см. Бедные). Предлагались как моральное, так и историческое решения проблемы.  Историческим основанием неравенства считался первородный грех, нравственное падение человечества; моральное решение состояло в различении между плохим и хорошим богатством, последнее происходит из доброго источника и подчинено благородным целям, то есть филантропии и благотворительности; таким образом оправдывалась церковная и монастырская собственность. Кроме того, «чрезмерное» богатство (роскошь), противопоставлялась образцу самодостаточной, умеренной жизни, хотя последний и признавался низшим по сравнению с «благословенной» бедностью. Так устанавливалась своего рода иерархия видов собственности и прибыли, причем земельная собственность и рента считались более благородными, нежели прибыль и имущество, полученное в результате торговли. Прибыль от ростовщичества расценивалась как неподобающая, а церковная собственность, напротив, объявлялась священной, причем закон должен был защищать (см., напр., Protimesis) собственность крестьян иными средствами, нежели собственность dynatoi, и т.д.

Это была единственная последовательная экономическая теория, созданная в Византии, хотя некоторые попытки понять смысл истории и механизм экономических влияний были сделаны. Евстафий Фессалоникийский говорил об истории человечества, используя, наряду с категориями падения и спасения, такие понятия, как постепенный материальный прогрессе от дикости к цивилизации (Kazhdan-Franklin 1984: 178f). Пселл в житии Св. Авксентия рассуждает о законах, влияющих на функционирование рынка (Kazhdan A. // Byzantion 53 (1983) 550), а Цец сформулировал идею о том, что труд определяет стоимость продукта (81.16–82.2). Плифон восхвалял протекционистскую политику как сильное средство, способное стимулировать византийскую экономику, страдающую от конкуренции с итальянской промышленностью и торговлей. 

Лит. Seipel I. Die wirtschaftlichen Lehren der Kirchenväter. Graz, 1972. Giet S. Les idées et l’action sociale de S. Basile. Paris, 1941. Bruck E.F. Kirchenväter und soziales Erbrecht. Berlin, 1956.

 

ФЕОДАЛИЗМ – термин, часто используемый в современной византинистике для характеристики широкого разнообразия социальной, экономической и политической жизни Византии. Как и историки, занимающиеся историей других стран и народов, ученые-византологи и по сей день спорят об определении этого термина. Спорными являются и вопросы о том, была ли Византия «феодальным обществом» и если была, то когда она стала феодальной страной; в каких отношениях она была «феодальной»; и даже – возможно ли применять к Византии термин «феодализм». Некоторые историки, особенно придерживающиеся марксистской ориентации, настаивают на том, что византийское общество можно понять, только рассматривая его как феодальное. Часть их полагает, что Византия стала «феодальной» в III в., другие же – что в VII или даже в X в. Такое различие точек зрения среди этой группы историков объясняется тем, что они обращают внимание на разные черты феодального общества, с их точки зрения формировавшегося в Византии. Так, для ответа на этот вопрос они смотрят, в какое время колоны эпохи позднего Рима стали свободными людьми и были ли граждане сельской общины X в. свободными мелкими крестьянами или же они жили за счет государства (см. Демосиарий). С другой стороны, те, кто считает основной чертой феодального общества передачу государственной власти в руки частных лиц, спорят о том, когда и в какой степени привилегии – имущественные (см. Льготы), административные и правовые – распространились на крупных землевладельцев и были дарованы городам. Они соглашаются, впрочем, в том, что сам процесс перехода власти достиг своей высшей ступени развития в XIVXV вв.

Другие историки полагают феодализм в первую очередь системой иерархических отношений среди членов правящего класса. А поскольку характерные для западного феодализма понятия вассальной верности, чести, бенефиция (земельного феодального владения) и собственно вассальных отношений не имели аналогов в Византии, то эти ученые обсуждают вопрос о том, представляла собой византийская аристократия наследственное, «феодальное» дворянство или нет. Однако часть историков считает неуместным само применение термина «феодализм» к Византии, поскольку большинство его коннотатов имеют автохтонную западноевропейскую окраску. Но даже эти ученые не могут отрицать наличия определенных параллелей между западными средневековыми и византийскими  институтами (как развившимися в результате влияния Запада, так и традиционными для этой страны; см. Иммунитет, Лизий, Апанаж, Прония) и часто находят возможным говорить если не собственно о феодализме, то о «феодальных тенденциях» или «феодализации» Византии.

Лит. Watanabe K. Problèmes de la ‘féodalité’ byzantine // Hitotsunashi Journal of Arts and Sciences 5 (1965) 32–40; 6 (1965) 8–24. Patlagean 1981, pt. III (1975), 1371–96. Kazhdan A., Constable G. People and Power in Byzantium. Washington, D.C. 1982: 6f, 118–21. Antoniadis-Bibikou H. Problemata tes pheoudarchias sto Byzantio // Epistemonike skepse 1 (1981) 31–41. Jacoby D. // HC 6: 190–93.

 

ПРАВО. Византийская правовая наука сводилась по большей части к созданию текстов о праве, в которых правовые нормы истолковывались в их взаимном отношении.  Подобного рода исследования права велись преподавателями правовых школ и профессиональными юристами. С другой стороны, не следует относить к правовой науке создание норм законодательства, их собрание и кодификацию и составление нормативных моделей и образцов документов (см. нотариат). Правовая наука либо преследовала педагогические цели, либо была призвана способствовать процессу принятия судебных решений. В периоды истории империи, в которые подобная наука была развита (прежде всего, это IVVI, XXIII вв.), она характеризовалась следующими методологическими особенностями: строгое «филологическое» следование базовым текстам; характерное использование «юридической логики», то есть, выводов, которые можно объяснить средствами формальной логики, хотя посылки могли быть неточными и подверженными риторике (например, рассуждение по аналогии или обратный вывод); использование герменевтической техники (этимология, объяснение нормы на основе значения того или иного объекта); и использование риторических фигур речи и моделей представления. Поскольку создатели современной правовой теории и исследователи права также знакомы с юридической догмой – понимаемой как совокупность дошедших до нас и воспринятых современностью правовых положений законодательного и судебного характера – отличия византийской и современной европейской и англо-саксонской правовой техники весьма невелики.

 

Правонарушение. В Юстиниановом законодательстве стандартное различение делалось между частными правонарушениями (delicta, hamartemata, plemmelemata) и преступлениями, преследовавшимися по публичной уголовной процедуре (crimina, enklemata) (Digest 47–48). Кража, грабеж, причинение вреда (см. Lex Aquilia) и гордыня (hybris) считались первичными формами гражданских правонарушений (Instit. 4.1), тогда как к уголовным преступлениям относили измену, прелюбодеяние, убийство, подделку, насилие, присвоение общественных средств и похищение (4.18). Вследствие расширения уголовной юрисдикции, мотивированного политическими причинами, это различение во многом утратило свое практическое значение. Терминология законов неясна, а законодательство после Юстиниана помещает регулирование нанесения вреда в сферу уголовного права (Ecloga 17.7–9; Basil. 60.2–5). Список наказуемых правонарушений, унаследованных от Римского права, менялся по мере христианизации законодательства: действия, противоречащие моральным нормам церкви, подлежали гораздо более суровому наказанию.  Формы наказания: см. Рудники.

 

ПРАВО, ГРАЖДАНСКОЕ, совокупность законов правовых норм империи; включает в себя частное право (правовой статус лиц, имущественные права, наследственное и обязательственное право), а также право уголовное и право публичное (см. ниже). Юстиниан I (Институции 1:2.1) различает jus civile, систему права отдельно взятого государства, и jus naturale, общее для всех людей; идея естественного права признавалась в Византии, однако основные правовые категории формулировались в терминах гражданского и канонического права (см. ниже).

Основой византийского гражданского права был Юстиниановский Корпус гражданского права (Corpus juris civilis), в котором подводился итог достижений римской правовой мысли. Написанный по большей части на латыни, Корпус был пересказан на греческом языке антецессорами, и их переводы были использованы в позднейших кодификациях законодательства, таких как Эпанагога, Прохирон и Василики. Другие правовые своды отступали от традиции Корпуса. Так в Эклоге нашел отражение иной подход к семейному и уголовному праву, а в Новеллах Льва VI традиционные установления, переставшие отвечать требованиям времени, были изменены. Законодатели X в. (от Романа I до Василия II) были озабочены правовыми проблемами провинций. Позднейшие императоры имели дело с новыми явлениями, такими как браки с рабами (Алексей I), или пытались реорганизовать гражданский процесс.

Сочинения юристов по большей части находились в границах проблематики, заданной Корпусом: они составляли индексы (synopseis) к Василикам (например, Типукит [Tipoukeitos]), извлечения, трактаты по специальным поводам (e.g., De peculiis, De actionibus), и общие очерки (Арменопул). Однако некоторые авторы иллюстрировали базовые принципы Василик примерами из юридической практики (Пира) или же описывали отдельные случаи более подробно (Дмитрий Хоматин, Иоанн Апокавк).

В отличие от западных стран, в Византии было очень мало книг, посвященных обычному праву (см. обычай). К этой категории можно отнести Земледельческий закон и Книгу Эпарха, а также различные тексты, регулирующие фискальную и администаративную деятельность (трактаты о налогах, Тактики). Обычное право Византии в основном отражено в документах, таких как договоры, купчии, монашеские Типиконы, завещания, распоряжения императора и официальных лиц, чартеры патриарха и др. По причине скудности данных большое значение для исследователя приобретают литературные источники, такие как сочинения отцов церкви, поздние романы (Pieler P. // JÖB 20 [1971] 189–221) и агиография (Bourdara G. To dikaia sta hagiologika keimena [Athena, 1987]).

Таким образом, изучение византийского право неразрывно связано с Корпусом Юстиниана; позднейшие правовые тексты в основном заполняют пробелы и проясняют отдельные положения этой исходной кодификации. Однако изучение византийского гражданского права все еще пребывает в процессе становления. Значение сохранившихся документов продемонстрировано лишь на материале папирусов и правовых актов из византийской Италии (Amelotti M. // SBNG [Galatina 1983] 184). В первом приближении можно утверждать, что граждане Византии жили по законам римского права, причем это предположение подтверждается мнением самих византийцев, рассматривающих кодификацию Юстиниана в качестве действующего права наряду с Василиками. И все же, можно выделить целый ряд явлений, которые отличают византийское право от римского:

1.  Особый упор делается на роль государства и императора в качестве выразителя его воли. Император объявляется «единственным живым правом» (уже при Юстиниане I), равно как и источником всей административной власти  (в схолии к Василикам: Basil. ser. B, 9: 3833, по поводу Basil. 60:46.1). Он объявляется главным собственником земли, так что любой участок, на который он вступил, становится императорской собственностью (PG 114: 1156A).

2.  Принципы публичного права превалируют над принципами права частного. Так владение рассматривается прежде всего как обязанность платить налоги, а свобода интерпретируется как свобода от налогообложения.

3.  Увеличивается роль церкви. Установленные ею правила становятся обязательными, а гражданское право начинает переплетаться с каноническим. Подтверждается церковное право на наследование, и церковь – как и государство – получает право на третью часть любого вымороченного наследства (abiotikion). В Эпанагоге даже говорится о равенстве власти императора и патриарха; в любом случае патриарший суд получает право апелляции на решения светского суда.

4.  Усиливаются узы брака, возрастает формализм его заключения, все большее значение имеют брачные ритуалы

5.  Рабовладение ограничивается: церковь не только поощряет отпущение на волю (manumissio), но и признает законность браков между рабами.

6.  Дальнейшее развитие получают сервитутные права – как в форме protimesis, так и в виде круговой поруки селений в вопросе уплаты налогов; римский принцип принадлежности строений земле (solo cedit) отменяется. В то же время поощряется развитие различного рода партнерских отношений

7.  Развиваются элементы полуфеодального права, проявляющиеся как в разделении имущества (pronoia, charistikion), так и в правовом оформлении статуса полузависимых крестьян париков (paroikoi).

8.  Письменная форма заключения договоров вытесняет устную; стипуляции превращаются в слабую форму письменной гарантии; увеличивается количество свидетелей, требуемых для заключения таких сделок.

9.  Правовая процедура утрачивает былую гибкость, появляется строгий список наказаний.

10.  Забываются многие тонкости римского права, затемняются терминологически точные формулировки; юристы повторяют традиционные термины, иногда не понимая их исходного смысла.

История византийского права может быть условно разделена на несколько периодов: с IV по начало VII в. доминировало римское право; с VII по начало IX в., в период доминирования Эклоги и Земледельческого закона, была предпринята попытка обогатить остатки римского права обычными, библейскими и малоазийскими правилами; период с середины IX по X в. характеризуется «энциклопедизмом» и собираниемв это время «чистое» римское право было восстановлено в Василиках и подобных законодательных сводах, а также было написано множество трактатов, регулирующих придворную жизнь, военное дело, торговлю и фискальную систему; в течение XIXIII вв. правовая активность возродилась в форме комментариев на нормативные тексты, причем среди наиболее независимых мыслителей периода были Евстафий Ромей, Вальсамон и Хоматин, в это же время особое внимание снова уделялось разбору конкретных дел. В заключительный период снова превалировала систематизация.

Лит. Pieler P. // Hunger 1978/2: 341–480. Van der Wal-Lokin 1985. Troianos S. Hoi peges ton byzantinou dihaiou. Athena, 1986. Idem. "He metabase apo to romaiko sto byzantine dikaio // 17 CEB, Major Papers (Washington, D.C., 1986) 211–35. Zachariä 1892. Biondi B. Il diritto Romano cristiano, 3 vols. Milan, 1952. Simon D. Die Epochen der byzantinischen Rechtsgeschichte // Jus Commune 15 (1988) 73–106. Медведев И.П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001.

                                                

ПРАВО, ПУБЛИЧНОЕ. Принцип VI в., согласно которому «публичное правоэто то, что касается положения римского государства, частное правоэто то, что касается интересов частных лиц» (Digest 1.1.1.2 = Basil. 2.1.1), был определением, сделанным в интересах правовых школ, и имел ограниченное теоретическое и практическое применение; в течение последующего периода не было выработано сколь либо значимого теоретико-правового определения взаимного отношения этих разделов права. Отсутствие такого определения становится понятным, если учесть, что точная демаркация публичного права от всей массы правовых норм возможна лишь с учетом всех связанных с ним последствий, таких как законодательная компетенция, юрисдикция, подсудность и взаимодействие частных и публичных интересов. Деление права на частное и публичное приобрело условных характер еще и потому, что на протяжении всего византийского периода все правовые нормы получали законную силу благодаря императору, который кроме того не был связан как в формулировке, так и конкретной реализации законодательства. Так что описание византийского права в терминах публичного права не использует каких либо концептов, характерных именно для византийского периода, в целом опираясь на терминологию, характерную для нового времени, согласно которой публичным правом считается: (1) государственное право, то есть, организация государственной власти (налогообложение, полиция, армия, юрисдикция, экономический контроль и др.) при посредстве соответствующих государственных «органов»; (2) административное право, то есть правила отправления правосудия компетентными органами.

Фундаментальные принципы, организующие обе эти сферы, изложенные в виде закона, обычно называются «конституцией». В этом отношении наиболее продуктивным был поздний римский период вплоть до времен законодательства Юстиниана. Книга 1, титулы 1457, и книги 1012 Кодекса Юстиниана, а также примерно половина Новелл Юстиниана, касались вопросов публичного права. Это законодательство по поводу политических мер, базирующееся на правиле «(armis et) legibus gubernare»,  и опирающееся на эффективность административного аппарата, отправляющего правосудие, не сохранилось в последующем византийском праве: императоры последовательно уменьшали законодательное регулирование государственной организации и администрации. Примечательные законодательные начинания отражены в «Книге Эпарха» и титулах 211 «Эпанагоги» (однако так и остались на уровне эксперимента). Во всех остальных случаях, за исключением отдельных законодательных попыток в области публичного права, постоянное внимание привлекала лишь проблема подсудности. Уменьшившаяся законодательная активность в сфере публичного права не означала, что византийцы не имели нормативных представлений о государственном управлении и государственной администрации. Однако эти представления приходится реконструировать на основе таких текстов, как Зерцало принцев, Notitia Dignitatum, Taktika, De ceremoniis, De administrando imperio, а также таких редких опытов правоведов, как труды Хоматина. Следует ли нормативные концепты, содержащиеся в этих сочинениях, считать (неписаной) конституцией, – это отдельный вопрос, вызывающий дискуссии (Медведев И.П. Была ли в Византии конституция? // Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001, 29–42).

Лит. Pieler P. Verfassung und Rechtsgrundlagen des byzantinischen Staates // 16 CEB (Vienna 1981) 213–31. Simon D. Princeps legibus solutus // Gedächtnisschrift für Wolfgang Kunkel. Frankfurt am Main, 1984, 449–92. Beck 1978: 33–86. 

 

ПРАВО, РИМСКОЕ, принципиально ориентированное на практику, было разработано сначала профессиональными юристами, а затем в законодательстве имперской канцелярии. По указанию Юстиниана приобрело окончательную форму в так называемом Корпусе гражданского права (Corpus iuris civilis). В этом Корпусе, как и в Новеллах Юстиниана I была предпринята попытка (по крайней мере в сфере частного права) создать единую правовую систему, укорененную в римскую правовую традицию, не подвластную временным или региональным особенностям. Такое же консервативное и почтительное отношение к римскому праву было характерно для последующих византийских императоров в их законодательной практике и для юристов в их сочинениях. Несмотря на отдельные отклонения от римской традиции – иногда сознательные, иногда случайные (например, законы об обычаях Льва VI или создание нового аграрного законодательства в X в.) – само римское право никогда не подвергалось критике. Напротив, время от времени (особенно в VIIVIII в.) предпринимались попытки возродить некогда великую, но забытую традицию.

Различие между «официальным» византийским римским правом и правом, как оно реально осуществлялось, особенно очевидно на протяжении двух последних столетий византийской истории. Изучение чартеров показывает, что с течением времени многие фундаментальные концепты римского права стали либо практически бессмысленными (такие как сервитуты, вроде эмфитевсиса), либо понимались иначе (такие как владение, собственность). Римское право продолжало существовать в теоретическом и терминологическом планах, однако изменяющиеся условия жизни и исчезновение класса профессиональных юристов привели к тому, что оригинальный смысл и особенности юридического мышления, характерные для римского права, были по большей части утрачены. 

Рецепция римского права. Рецепцией называется открытие и пересмотр римского права  – в форме Corpus Juris Civilis – в странах западной Европы, начиная  с XII в., в результате чего римское право легло в основание современных систем гражданского права. Ничего подобного не происходило в Византии, где римская правовая традиция не была утрачена полностью, и римское право считалось непрерывно присутствующим и действующим. Тем не менее, определенного рода «адаптация» римского права, переведенного в VI в. не греческий язык, имела место и осуществлялась в два этапа: во-первых, через anakatharsis ton palaion nomon (Schminck, Rechtsbüchern 3338, 65f.), то есть, подготовку полного текста Василик; и во-вторых, через субстанциональную переработку содержания права, в особенности в XI в. Последнее было достигнуто практикой принятия решений, отражающей римскую догму (Пира); при посредстве использования древнейших известных текстов, именно, трудов антецессоров, которые были переработаны в виде схолий к тексту Василик; через адаптацию латинского юридического языка к нуждам преподавания (Пселл) и составления латинско-греческих лексиконов (GlossaeLexica juridica byzantina, ed. L. Burgmann et al. [= FM 8 (1990)]); а также через систематический анализ римских правовых норм в юридических трактатах (De peculiis, Meditatio de nudis pactis, Tractatus de creditis).

Лит. Schulz F. History of Roman Legal Science. Oxford, 1953. Kunkel W. Introduction to Roman Legal and Consti­tutional History. Oxford, 1973. H.F. Jolowicz, J.K.B.M. Nicholas, Historical Introduction to the Study of Roman Law3 (Cambridge 1972). Buckland 1950. Käser 1966. Дождев Д.В. Римское частное право. М., 1999.                                                    

 

ПРАВО, ВУЛЬГАРНОЕ или простонародное. Это выражение было введено историком права E. Levy для характеристики права позднейшего периода истории римской империи на Западе. Термин призван отразить не только формальные элементы правовых систем (их происхождение и языковое выражение), но и их содержание (степень последовательности и точности предписаний). Проводится различие между «низким стилем» этого права в сравнении с «высоким стилем» классического римского права. Термин стал общепринятым в работах историков права и призван отразить целый ряд различных явлений. Так он используется для противопоставления сельских и провинциальных явлений лингвистического и материального характера и правовых стандартов столицы («провинциальное право»: например, право византийских провинций в Италии); для обозначения специфических национальных законов («национальное право»: например, право славян или армян, живущих на византийской территории) в противоположность государственному или имперскому праву; для противопоставления элементарных правовых руководств и сложного правового мышления, характерного для профессиональных юристов (например, Synopsis minor в отличие от Synopsis Basilicorum); и для сравнения различных уровней правовой культуры (например, «Эклога» в сравнении с законодательством Юстиниана). Учитывая то обстоятельство, что этот термин не однозначен и, как правило, имеет негативный оттенок, то во избежание недоразумений, при его употреблении следует четко оговаривать критерии оценки и точно описывать соответствующие правовые явления.

Лит. Simon D. Marginalien zur Vulgarismusdiskussion // Festschrift für Franz Wieacker zum 70. Geburtstag. Göttingen, 1978: 154–74. Idem, "Provinzialrecht." Talamanca M. L'esperienza giuridica romana nel tardo-an-tico fra volgarismo e classicisme // La trasformazione della cultura nella tarda antichità. Rome, 1985: 27–70. 

 

ПРАВО В ИТАЛИИ, ВИЗАНТИЙСКОЕ. Посредством Sanctio pragmatica 554 г. (Appendix 7 к Новеллам Юстиниана I [= CIC 3: 799802]), действенность римско-византийского права, содержащегося в Corpus iuris civilis, было распространена на вновь завоеванные итальянские регионы. В последующий период римское право действовало на территории южной Италии и Сицилии, как это засвидетельствовано в источниках различного вида. Византийское происхождение материала особенно хорошо заметно в Prochiron legum, который был создан на итальянской земле. Были ли другие правовые книги, в особенности Ecloga ad Prochirum mutata, написаны в Италии, не вполне ясно. Как бы там ни было, сохранившиеся многочисленные рукописи правовых источников, происходящие из южной Италии, показывают, что византийское право было здесь по крайней мере известно. Использование византийского права греческим населением южной Италии проявляется в том, что в документах упоминаются характерно византийские правовые институты (например, hypobolon, theoretron, protimesis). Другие институты, используемые как в Византии, так и в южной Италии и Сицилии, могут просто иметь общее происхождение из римского права. Что же касается законодательства норманнов, то как ассизы Ариано 1140 г. (Burgmann L. // FM 5 [1982] 179–92), так и конституции Мейна 1231 г. (cf. T. von der Lieck-Buyken. Die Konstitutionen Friedrichs II. Köln–Wien, 1978) базируются на римском праве, причем в последних отчетливо прослеживаются следы пост-юстиниановского законодательства (например, наказание за прелюбодеяние в через отрезания носа; запрет на приобретение земли монастырями; формальные брачные предписания).

Лит. Amelotti M. Per lo studio del diritto bizantino in Italia // Studi bizantini e neogreci. Galatina, 1983: 183–99. d'Emilia A. II diritto bizantino nell'Italia méridionale // L'Oriente cristiano nella storia della civiltà. Rome, 1964: 343–78. Cavallo G. La circolazione di testi giuridici in lingua greca nel mezzogiorno medievale // Scuole, diritto e società nel mezzogiorno medievale d'Italia, vol. 2. Catania, 1988: 87–136. Liebs D. Die Jurisprudenz im spätantiken Italien 260– 640 n.Chr. Berlin, 1987: 124–26, 195–282.        

 

ПРАВО В СЛАВЯНСКИХ СТРАНАХ, ВИЗАНТИЙСКОЕ. Византийское право появилось в славянских странах одновременно с православной догмой и литургией на заре миссионерской активности в этом регионе. Часть Синагоги 15 титулов была переведена на старославянский в Великой Моравии самим Мефодием. Этим же временем может датироваться Закон судный людям, хотя место его происхождения до сих пор не ясно. В деле перевода правовой литературы особую роль сыграли центры в Болгарии и, позднее, славянские монастыри на Афоне. Начиная с XI в. многие из этих текстов появились на Руси, и на их основании составлены такие сборники, как Кормчая книга. Со временем к ним добавились новые переводы. В конечном итоге здесь стали доступны и комментарии канонистов XII в., Pandektai Никона из Черногории, многочисленные новеллы, акты синодов, различные трактаты (в особенности, посвященные семейному праву), так называемый Закон Моисеев и, из светской правовой литературы, Эклога, Прохирон (Закон градский) и Земледельческий закон. При Стефане Уроше IV Душане, который объявил себя «царем сербским и греческим», сербское законодательство начало подражать византийскому и были переведены Синтагма Матфея Властаря, а также краткая компиляция гражданского права, известная как «право Юстиниана».

Лит. Soloviev A. Der Einfluss des byzantinischen Rechts auf die Völker Osteuropas // ZSavRom 76 (1959) 432–79. Andreev M. La reception du droit byzantin dans le droit des peuples balkaniques // Actes du IIe Congrès international des études du sud-est Européen. Athens, 1981: 299–309. Andreev M., Cront Gh. Loi du jugement: Compilation attribuée aux empereurs Constantin et Justinien. Bucharest, 1971. Ščapov Ja.N. Le droit romain oriental en Russie jusqu'au XVIe s. // Popoli e spazio romano tra diritto e profezia. Naples, 1986: 487–95

 

ПРАВО НА ВОСТОКЕ, ВИЗАНТИЙСКОЕ. Часть византийского канонического права (см. ниже) сохранилось в восточных церквях после их отделения в V в. от Константинопольской церкви. Однако за исключением грузинской церкви, которая адаптировала Номоканон четырнадцати титулов в XII в., новые церковные каноны, принятые после Халкедонского собора, принимались на востоке с большой осторожностью. Древнейшие сирийские переводы византийского светского права также восходят в основном к праву времен до Юстиниана. Прежде всего, это касается Сирийско-римской правовой книги и Sententiae Syriacae, двух собраний римского провинциального права восточного происхождения, датирующихся V в.; причем греческие оригиналы утрачены. Сирийско-римская правовая книга получила широкое распространение на христианском востоке и была переведена на несколько языков. Более того, византийские правовые книги светского содержания получили почти повсеместное признание. В конце XII в. Нерсес из Ламброна перевел на армянский Эклогу с приложениями, а также Nomos stratiotikos и так называемый Закон Моисеев. В состав церковных правовых собраний на коптском языке в XIIIXIV вв. входили «Эклога» с дополнениями и «Прохирон». Дата составления арабских переводов не ясна, так как вполне вероятно, что они были выполнены при посредстве сочинений Мелхита.

Лит. Nallino C.A. Libri giuridici bizantini in versioni arabe cristiane dei sec. XII–XIII // Rendiconti della Accademia nazionale dei Lincei: Classe di scienze morali, storiche e filologiche 1 (1925) 101–65. Kaufhold H. Zur Übernahme byzantinischer Rechtsbücher durch die Armenier // HA 90 (1976) 591–614.        

 

ПРАВА ШКОЛЫ. Система частного образования в области права, типичная для ранней римской империи, была заменена в поздний римский период системой государственных университетов. Феодосий II в конституции от 27 февраля 425 г. запретил обучение праву «в частных стенах» и организовал школу права в Константинополе, финансируемую государством. С римских времен существовала другая известная школа права в Берите. Некоторые из профессоров этих школ известны по имени: Феофил, Дорофей, Фалелай и др. Программа образования, предписанная Юстинианом, включала в себя год изучения Институций, еще три года изучения Дигест, и заключительный год, посвященный изучению Кодекса Юстиниана. Поскольку на латинском языке в Константинополе уже почти не говорили, преподаватели школы (антецессоры) подготовили Индексы, греческие адаптации и переводы изучаемых текстов, дополненные protheoriai (примерами или пояснениями); парафразы или заметки; и, наконец, интерпретации «самих книг», в греческих парафразах. Широко применялся метод вопросо-ответов (erotapokriseis).

Начиная с VII в. эта разработанная система была оставлена, хотя некоторые исследователи (см. Wolska-Conus W. // TM 8 [1981] 531–41) склонны считать, что непрерывная традиция образования сохранилась. В «Книге Эпарха» упоминаются nomikoi и наставники, работающие в рамках корпораций нотариусов. Как считалось, право – это нечто такое, что должен знать каждый ромей, и хотя профессиональные юристы были известны по крайней мере до XIXII вв., юриспруденция оставалась элементом общей (в основном, городской) культуры, а не областью специальных знаний. Поддерживаемые государством школы в Константинополе (такие как школа Иоанна [VIII] Ксифилина и Михаила Пселла в середине XI в.), вероятно, входили в состав Константинопольского университета, однако просуществовали недолго и были связаны с конкретными лицами, а не институтами.

Лит. Scheltema 1970. Медведев И. Правовое образование в Византии как компонент городской культуры // Городская культура, под ред. В. Рутенбурга. Л., 1986: 8–26. Wolska-Conus W. Les écoles de Psellos et de Xiphilin sous Constantin Monomaque // TM 6 (1976) 223–43. Zepos P.I. He byzantine nomike paideia kata ton 7' aiona // Festschrift Stratos 2: 735–49.        

 

ЮРИСТ (synegoros, лат. advocatus). Advocati (иногда именуемые scholastikoi) выступали в качестве консультантов по правовым вопросам, в то время как nomikoi составляли договоры. В позднеримский период advocati образовывали ассоциации в крупных городах (Константинополь, Александрия и др.). Количество членов в подобных коллегиях было ограничено; так Лев I издал декрет (Cod Just. II 7.17), в котором определялось, что коллегия префектуры Иллирик должна включать в себя 150 юристов. Плата за их услуги (honorarium) была фиксирована в эдикте о ценах Диоклетиана в 2501000 денариев. Аммиан Марцелин в гневе писал об адвокатах, которые «сеют семена» различных раздоров и «оттачивают свой злобный язык для борьбы с истиной» (Amm.Marc. 30.4.919), высмеивая не только соперничество в среде самих адвокатов, но и их конфликты с судьями. Было высказано предположение, что по мере роста значения судей, уменьшалась роль адвокатов (Tauben­schlag R. // Festschrift Fritz Schulz. Weimar, 1951, 192).

Однако начиная с XI в. различные юристы снова начинают упоминаться в текстах. В новелле Константина IX о создании школы права в Константинополе говорится о необходимости формирования двух категорий юристов – нотариусов (taboularioi) и synegoroi; Вальсамон сообщает, что synegoroi были организованы в две коллегии, во главе каждой из которых стоял primikerios, и получали жалование (siteresia demosiaka) от государства (Rhalles-Potles, Syntagma 1: 160.1521). В новелле Мануила I выражается недовольство по поводу бесконечных речей synegoroi во время судебных разбирательств, что сильно затягивало процесс (Macrides R., "Justice" 126.54–59); в той же новелле говорится о synegoroi, приписанных к суду (138.21726, 180, n.208). Иногда противоречия возникали между юристами и канониками (Fögen M.T. // Cupido legum 65). Термин nomotriboumenoi у Хоматина по всей видимости указывает на тех, кто был сведущ в праве.

Лит. Simon D. Nomotriboumenoi // Satura Roberto Feenstra oblata. Freiburg, 1985, 273–83. Honoré T. Emperors and Lawyers. London, 1981, rev. Millar F. // JRS 76 (1986) 272–80.

 

КАНОНИЧЕСКОЕ ПРАВО – в широком смысле, совокупность правовых предписаний, касающихся церковной жизни. В более узком и формальном смысле к каноническому праву относят правила, изданные и поддерживаемые церковными властями. В силу важности церкви в византийской политической жизни, церковное право имело не меньшее значение, чем светское (см. выше Право, гражданское). В то же время, в отличие от Запада, в Византии не сформировалось представления о четком разделении этих двух правовых сфер.

Каноническое право Византии было довольно статичным и сохранялось практически неизменным в течение длительного времени. Историю византийского церковного права в узком смысле этого слова можно разделить на три этапа: право соборов (IV – вторая половина IX вв.), право патриархов (вторая половина XXI) и право канонистов (XIIXV).

Начиная с IV в. начали формироваться наиболее важные источники церковного права – каноны церковных соборов. Уже к V в. каноны соборов составили сборник, организованный хронологически. К VI в. собрания подобного рода были дополнены и частично заменены «систематическими» сводами, организованными тематически, такими как Синагоге, Пять Глав и Номоканоны. Эти собрания дополнялись также выдержками из сочинений отцов церкви и так называемыми Апостольскими канонами (или правилами). Большая часть источников, легших в основание церковного права, была собрана воедино к VI в. и официально признана на Трулльском соборе 691 г. (канон 2), причем Апостольские установления были отвергнуты. Это собрание канонов (сформировавших церковное право в узком смысле этого слова) с тех пор считалось в основе своей неизменным.

Константинопольский собор 879–880 гг., возглавляемый патриархом Фотием, оказался последним собором, издавшим повсеместно признанные каноны. С этого времени корпус канонов время от времени пополнялся предписаниями патриархов и их синода (см. Endemousa Synodos). В рукописях эти предписания представляют собой приложения к собраниям канонов, организованные по различным принципам. Только некоторые из предписаний подобного рода, в особенности, касающиеся семейного права, получили значение, сравнимое с канонами соборов.

Собрание канонов, организованное хронологически, было в XII в. дополнено последовательными комментариями Алексея Аристена, Иоанна Зонары и Феодора Вальсамона. Некоторые из этих комментариев, в особенности принадлежащие Вальсамону, принимали во внимание и другие источники. Исследование византийского канонического права, начавшееся в XI в., достигшее своего рассвета в XII в., и возродившееся еще раз в XIV в., привело к созданию правовых компендиев, таких как Syntagma kata stoicheion Матфея Властара и Epitome canonum Константина Арменопула, а также трудов, посвященных отдельным проблемам права, и сборников в жанре вопросо-ответов (Erotapokriseis). В числе последних можно упомянуть труды Никиты из Ираклии, Иоанна IV Оксита Антиохийского, Михаила Хумна, Никиты из Анкиры, Никиты «из Маронеи» и Василия Охридского. Наконец, к источникам канонического права в узком смысле этого слова принадлежат решения церковных властей, таких как Иоанн Апокавк и Дмитрий Хоматин, а также endemousa synodos Константинопольского патриарха, список которых, датируемый XIV в., почти полностью сохранился.

Источниками канонического права в широком смысле слова являются также и императорские законы, касающиеся церковной жизни. Эти законы имеют большое значение, поскольку отдельные императоры, в особенности Константин I Великий, Юстиниан I и Лев VI, издали большое количество правовых предписаний, касающихся церкви, которые неукоснительно соблюдались церковными властями. Законы, извлеченные из Свода гражданского права (Corpus iuris civilis), оформлялись в виде отдельных собраний (см. Collectio Tripartita) или же включались в компиляции канонического права (см., например, номоканоны, комментарий Вальзамона или Синтагму Властара).

Хотя некоторые собрания организованы тематически (см., например, Номоканон из 14-ти титулов), а не по хронологическому или алфавитному принципу, все же утверждение, что византийские юристы разработали «систему» канонического права едва ли оправдано. Подобная работа была проведена только в новое время и лишь теперь (следуя Христофилопуло) можно говорить о делении византийского права на пять разделов: общая часть, организация, администрация, наказания и процесс.

1. К общей части можно отнести понятие канонического права (включая его отличие от светского права, этики и теологии); отношение церкви и государства, а также церкви и инакомыслящих (иудеев, мусульман, латинян и еретиков, таких как манихеи и павликиане); источники канонического права и их толкования (см. Oikonomia).

2. К разделу о церковной организации относятся разделы о членах церкви (присоединившихся к ней благодаря крещению): мирянах, клире и монахах; а также предписания, касающиеся органов церковной администрации, таких как соборы, eudemousa synodos, патриархи, митрополиты, епископы и монастыри.

3. Разделы о церковной администрации включают в себя правила отправления таинств, в особенности, брака, а также предписания, касающиеся церковного образования и церковной собственности (см. Собственность, церковная), включая доходы клира.

4. Система церковных наказаний включает в себя ответственность за религиозные преступления, такие как отступничество, ересь, схизма, симония, а также богохульство;  сюда относятся такие наказания, как отлучение, депозиция и анафема (см. Епитимья, Покаяние).

5. Наконец, церковный судебный процесс (см. Суд, Уголовный процесс), осуществляемый специальными церковными судами, также составляет часть канонического права.

Византийское каноническое право не было правовой системой в современном смысле этого слова. Ни материальное, ни процессуальное право не было едиными, и никто к такому единству не стремился, поскольку отсутствовала традиция церковного правового образования, а также общие и повсеместно признанные правовые нормы (которые могли бы лечь в основание «концепции правового государства»). В некоторых своих разделах, например, в части правонарушений и ответственности за их совершение, церковное право не вполне четко отделялось от этики и теологии. Во многом это обуславливалось тем обстоятельством, что наиболее важные нормы канонического права создавались соборами и отцами церкви, которые стремились также определить этические предписания и теологические догматы.

Изучение византийского права на Западе началось в XVI в. В XVIXVII в., трудами таких авторов как Бонефидий, Вёлл, Юстелл и Беверегий, были изданы важнейшие источники по истории канонического права. Во второй половине XIX – начале XX вв. на этом же поприще трудились Дж.Б. Питра и В.Н. Бенешевич. Документы синодов Константинопольских патриархов (RegPatr) c 1930-х гг. исследовались французскими ассумпционистами.

Систематическое исследование канонического права со второй половины XIX в. процветало в православных странах (прежде всего, в Греции и России), поскольку церковные каноны здесь еще применялись. И хотя внутренняя история канонического права уже достаточно изучена, исследование источников (так называемая внешняя история права) по прежнему остается нерешенной проблемой: большая часть текстов еще не издана, и рукописи не классифицированы должным образом.

Лит. Wal van der N., Lokin J.H.A. Historiae iuris graeco-romani delineatio. Groningen, 1985. Troianos S.N. Oi peges tou byzantinou dikaiou. Athene–Komotini, 1986. Idem. Paradoseis ekklesiastikou dikaiou. Athene–Kamotini, 1984. Milaš N. Pravoslavno crkveno pravo. Belgrage, 1926. Panagiotakos P.I. Systema tou ekklesiastikou dikaiou kata ten en Helladi ischyn autou, t. 1–3. Athene, 1962, 1957. Christophilopoulos A.P. Hellenikon ekklesiastikon dikaion. Athene, 1965. Медведев И.П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001, 72–85.

 

ОРУЖИЕ. Оружие, обычно используемое византийскими воинами, включало в себя мечи, копья, булаву, пращу и луки. Мечи (xiphos) были важнейшим оружием; на иллюстрациях изображаются мечи различных типов: прямые, кривые, одно и двух ручные (A. Bruhn Hoffmeyer A. // Gladius 5 [1966] fig. 16). Согласно Strategika,  к VI в. короткий римский меч (gladius) был вытеснен длинным двусторонним мечем (spathion), используемым как пехотой, так и кавалерией. В «Sylloge tacticorum» X в. (38.5, 39.2) длина меча определяется эквивалентной 94 см. и упоминается новый саблеобразный меч такой же длины, paramerion, искривленное одностороннее рубящее оружие для конницы. Оба типа мечей носились как на поясе, так и на ремне, перекидываемом через плечо.

Пехотинцы и конники имели копья, колющие или для метания в противника. Конники VIVII вв. владели копьями с ремнем на древке (в аварском стиле) и стяги (Strat. Maurik. 78.18–20). Копья пехотинцев (kontaria) в X в. были 4–4.5 м. длиной (копья кавалерии были несколько короче) с железными наконечниками (xipharion, aichme). Один тип копий, menaulion, описан детально; эти копья имели очень толстое древко, сделанное из оглобли или ствола молодого дерева, наконечник 45–50 см. длиной, и использовались сильными пехотинцами (именуемыми menaulatoi, от названия этого оружия) против врага kataphraktoiпрекрасный пример оружия и типа воинов, которым отводилась специальная тактическая задача (McGeer E. // Diptycha 4 [1986–87] 53–57). Как легкая, так и тяжелая кавалерия использовала дротики (akontia, rhiptaria), длиной не более 3 м. (Sylloge tacticorum 38.6, 39.7).

Булава (rabdia) и топор (pelekia, tzikouria) использовались для нападения; kataphraktoi несли тяжелые железные булавы (siderorabdia), шести-, четырех- или треугольные, пробиваясь с их помощью через пехоту противника (Praecepta Milit. 11.30–32). Пехотинцы либо бросали в противника топоры и булавы, либо использовали их в рукопашной схватке; топор был излюбленным оружием русских наемников XXI вв. Топоры были односторонние (с закругленной или прямой формы), иногда с шипом с другой стороны; различные типы топоров изображены в мадридской рукописи Скилица и др. (Bruhn Hoff­meyer A. // Gladius 5 [1966] fig. 18; Schreiner P. // Les pays du nord et Byzance. Uppsala, 1981: 234–36).

Праща (sphendone) и лук (toxon) были оружием легко вооруженных воинов. Праща, часто изображаемая в сценах поединка Давида и Голиафа, обычно держалась в руке; римская праща с древком (fustibalis), очевидно, в Византии была не известна. Византийский лук, как и позднеримский, был составной, отражающего типа, с несгибаемым крючком, усиленный деревянной опорой, к которой прикреплялся в ненатянутом состоянии (Coulston J.C. // BAR Int. Ser. 275 [1985] 220–366). Прицельная дальность стрельбы (простой полет без цели был, разумеется, дальше) для лука пехотинца оценивается в 300 м. (Schilbach 1982: 42), в то время как луки кавалерии, 1,2 м. высотой, натягивались слабее и легче для лучшей точности попадания (Sylloge tacticorum 39.4); их прицельная дальности была ок. 130–135 м. (Bivar 1972: 283). Solenarion, как ранее считалось, византийский арбалет, в настоящее время идентифицирован как пустая трубка, из которой лучник мог выстрелить одновременно несколько маленьких стрел (mues, то есть, «мышей»); так что замечание Анны Комнины о том, что арбалет западного типа, распространенный среди крестоносцев (который она называет tzangra), в Византии был не известен до XII в., следует признать верным  (Nishimura D. // Byzantion 58 [1988] 422–35).

Производство оружия (hoplopoiia). Оружие в римской империи изготавливалось в государственных мастерских, ergasteria (см. Фактории, императорские). К IV в. было 15 таких мастерских на востоке и 20 – на западе (James S. // BAR Int. Ser. 394 [1988] 257–331), расположенных в крупнейших приграничных городах. Рабочие (fabricenses) считались военнослужащими и должны были производить определенное количество оружия каждый месяц, причем вес их продукции тщательно контролировался. Прямой контроль за производством и принуждение выполнять определенный объем работ виден на примере того, как император Юлиан обращался с ремесленниками Антиохии в канун своей экспедиции в Персию в 363 г., принуждая их произвести нужное количество оружия, униформы и осадных приспособлений в кратчайшие сроки.

Из истории переноса мощей св. Евфимии (Halkin F. Euphémie de Chalcédoine. Brussels, 1965, 89.14–19, n. 3) видно, что оружейные мастерские работали и после VII в.; император Лев III приказал организовать оружейную мастерскую в одном константинопольском монастыре, где для этого построили кузницу и наняли специалистов оружейников (zabaroi). Производство греческого огня было делом государственной важности и держалось в полном секрете. В Книге Эпарха не упоминается гильдии оружейников, однако в «Чудесах св. Артемия» рассказывается о изготовителях луков (toxopoios) в Константинополе. Государство требовало, чтобы stratiotai поступали на службу со своим оружием, что предполагает существование частных оружейных мастерских, в которых они могли бы заказывать себе снаряжение. В списках снабжения экспедиций на Крит 911 и 949 гг. (De cer. 657.4–660.12, 664.4–678.10) перечисляются квоты на изготовление оружия для мастерских в столице и провинциях; например, в 911 г. стратег Фессалоники должен был предоставить 200000 стрел, 3000 копий и «по возможности, больше шитов»; аналогичные требования выдвигались и в отношении крита (krites) Эллады и стратегов Никополя и Пелопоннеса. Армию сопровождали различные мастера военного дела: samiatores, которые изготавливали и чинили оружие из железа; toxopoioi и sagittopoioi, изготавливающие луки и стрелы (Тактика Льва VI 4.50). (См. также: Огнестрельное оружие.)

Лит. Haldon J.F. Some Aspects of Byzantine Military Technology from the Sixth to the Tenth Centuries // BMGS 1 (1975) 11–47. Kolias T. Byzantinische Waffen. Wien, 1988: 133–259. Nicolle D.C. Arms and Armour of the Cru­sading Era, 1050–1350, 2 vols. New York, 1988: 26–52, 644–61. Haldon 1984: 318–23.

 

АРХИТЕКТУРА. Византийская архитектура представляет собой строительную традицию, связанную с историей поздней Римской и Византийской империй и, отчасти, с более широкой сферой влияния в промежутке времени с III в. до ок. 1450 гг. Византийская архитектура бросает вызов общепринятым определениям на основании культурных, географических, хронологических или стилистических принципов. Между IV и XV вв. произошло несколько более или менее последовательных процессов развития архитектуры и промежуточных этапов, которые могут быть приблизительно сгруппированы в семь хронологических периодов.

Первый период (IV–V вв.). В течение этого периода ход развития архитектуры представляют собой сохранение и закрепление традиции, сформировавшейся в рамках культуры греко-римского мира и в политических условиях Римской империи. Этот процесс отвечает за степень преемственности в местных обычаях планирования, структурных решений, технологии строительства и украшения зданий. Два фактора играли решающую роль в развитии архитектуры этого периода: проблема выживаемости городов и активные процессы христианизации. Городские центры стали свидетелями медленного, но верного перехода от языческого к христианскому попечительству над общественными зданиями. Христианские церкви, по преимуществу базилики, происходили от языческих прототипов, а строительство церквей вверялось признанным группам строителей, которые ранее нанимались для строительства крупных императорских проектов. Крупномасштабные строительные проекты под императорским покровительством были одной из основных отраслей экономики римского мира, и движение рабочей силы и технического персонала (архитекторов, топографов, и т. д.) с одного завершенного строительного проекта на другой было обычным делом. Подобное перемещение составляло сущность того, что мы называем «работой артели».

В больших количествах созидались и разнообразные типы зданий, такие как мартирий, баптистерий, или мавзолей. Мартирии показывают значительное разнообразие планов, отражая особые требования существующих традиций и условий, существующих в местах построек зданий. Мавзолеи, как крупные, так и небольшого размера, которые изначально были свободно стоящими и независимыми постройками, все в большей мере привязывались к церковным зданиям по мере продолжения христианизации.

Второй период (VI в.). Это было временем величайшей архитектурной продуктивности в византийской истории. Обширная строительная программа императора Юстиниана I, которую часто объединяют с его политикой завоевания старых территорий империи, на самом деле была начата предшественниками Юстиниана Анастасием I и Юстином I, и продолжена преемником Юстиниана Юстином II. Успеху этого великого дела способствовало сохранение системы императорских заказов в рамках полностью христианизованного городского общества. В обширном повествовании о строительных достижениях Юстина I и Юстиниана I Прокопий Кесарийский знакомит нас с перечнем построек и сообщает множество деталей об осуществлении императорской программы. Это тщательное описание, которое включает описания целых новых городов, крепостей, церквей, дворцов, общественных зданий, рынков, цистерн, акведуков и т. п., в значительной степени подтверждается сохранившимися зданиями и археологическими находками.

Несмотря на сохранение местных строительных традиций, этот период характеризуется гораздо более выраженным воздействием столицы. Некоторые типы строений (бизиликальные церкви, мавзолеи, цистерны) продолжали строиться в соответствии с установленными нормами данного региона. В то же время, теперь архитектура также «экспортировалась» из Константинополя, центра администрации империи. Как в новых типах планов церквей (как, например, базилики с куполом, см. церкви, типы планов), так и в новых конструктивных решениях, включающих использование свода, стандартизированной строительной технологии и в характере архитектурного украшения заметны признаки прямых связей центра с регионами. Торговля мрамором (см. мрамор, торговля) и доставка строительных деталей (колонн, капителей и предметов церковной обстановки) иллюстрируют степень и характер воздействия Константинополя. Это явление должно пониматься в свете активного строительства в приграничных районах, часто на только что завоеванных территориях, с целью  укрепления недавно установленных границ.

Третий период (VIII – сер. X вв.). Этот период, в противоположность предшествующему подъему в строительстве, характеризуется практически полным отсутствием строительной деятельности. Империя, волнуемая внешними войнами и внутренним кризисом, переживала глубочайшие изменения. Упадок городов обнаруживался в физическом разрушении их структур. Само значение «строительства» в это время было практически сведено к сохранению, ремонту и фрагментарным доделкам. Новые постройки, помимо укреплений, были редки, а крупномасштабное строительство было вообще делом исключительным. Немногие сохранившиеся примеры из последней категории обнаруживают консервативные черты и практическую зависимость от повторного использования архитектурных элементов (см. spolia).

Четвертый период (сер. IX – XI вв.). К середине IX в. относительная политическая, религиозная и культурная стабильность на уменьшившейся территории Византии была восстановлена. Под покровительством Македонской династии строительство начинается снова, хотя и в совершенно других условиях. Вследствие новых культурных критериев и изменившейся социальной структуры возникает архитектура, которая показывает заметные черты расхождения со старой традицией. Дворцы и дворцовые залы этого периода обнаруживают новый источник влияния – искусство и архитектуру ислама (см. исламское влияние на искусство Византии). Некоторые аспекты мусульманского влияния можно увидеть и в декоративном арсенале византийской архитектуры, теперь значительно распространившемся за традиционные классические рамки.

Церковная архитектура показывает и другие источники внешнего влияния, например, Армении. Увеличиваются количество разновидностей церквей, но в то же время происходит значительное уменьшение их в размерах. Это явление может рассматриваться в зависимости с уменьшением экономических ресурсов и потребностей в пространстве для меньшего количества населения, хотя все еще несколько достаточно крупных церквей, в особенности базилик с столбовыми опорами, продолжали строиться в течении этого периода. Частое появление небольших, церквей с куполом и центральным планом, с другой стороны, влекло за собой изменения в богослужении (см. литургия) и символическом восприятии церковного здания. Воспринимаемая как миниатюрная версия мира (см. космос), церковь несла символическую функцию независимо от своего размера. Требования к внутреннему пространству церкви во время этого периода обычно разрешались не увеличением размеров наоса, но добавлением нескольких боковых помещений и пареклесий. Если такие пареклесии строились одновременно с остальной церковью, они часто были вдумчиво включены в общую форму здания, в отличие от более ранних мавзолеев. Так, например, увеличение количества куполов церквей этого периода было прямым следствием многочисленных часовен, целостно включенных в план основной церкви.

Пятый период (XII в.). Несмотря на военные неудачи и, как следствие, геополитические изменения, затронувшие Империю в течении последней трети XI в., в период Комнинов происходит удивительно кипучая архитектурная деятельность, в которой Константинополь играет роль распределительного центра для архитекторов, ремесленников, идей и материалов. Общие формальные характеристики, декоративные черты и конструктивные технологии заметны в большом числе зданий, многие из которых были построены в провинциях и даже за границами Империи. Это явление, которому соответствует подобный процесс в византийской живописи, отражает возрастающую подвижность в бассейне Средиземного моря. Оба процесса могут рассматриваться как общее усиление культурного взаимодействия между Востоком и Западом.

Шестой период (XIII в.). В период латинской оккупации Константинополя (1204–1261 гг.) прекращается архитектурное влияние столицы, до сих пор превосходящее все другие влияния. Вместо этого архитектура расцветает в нескольких новых центрах расколотой империи (в Никее, Трапезунде, Арте), каждый из которых демонстрирует характерные местные архитектурные особенности. Стилистическая цельность эпохи Комнинов уступает дорогу новому разнообразию. Так политическая децентрализация Империи оставила свой длительный след на развитии византийской архитектуры.

Седьмой период (XIV–XV вв.). Следуя за освобождением Константинополя византийцами в 1261 г., город вновь становится основным центром архитектурной деятельности. В дополнение к перестройке и расширению уже существующих зданий, воздвигается достаточное количество новых церквей, монашеских построек и дворцов, особенно в течении последнего десятилетия XIII в. и первых двадцати лет XIV в. Во время этого периода церковная архитектура продолжает традицию небольших построек. Основные стилистические изменения происходят в исполнении стен, которые теряют свои архитектурно-объемные качества, становясь плоскими поверхностями, покрытыми декоративными украшениями. Такое же равнодушие к пространственно-конструктивному выражению также охватывает интерьеры зданий. Здесь плоские поверхности стен содержат несколько непрерывных горизонтальных рядов с монументальной живописью, разбитых на многочисленные мелкие индивидуальные сцены.

Гражданские войны 1320-х и 1340-х гг. практически полностью положили конец архитектурной активности в столице. Константинопольские архитектурный стиль переселяется в другие места (например, в Месемврию, Скопье с окрестностями, в Бурсу), возможно, посредством кочующих артелей, которых теперь нанимали болгарские, сербские и турецкие заказчики. Несколько центров, таких как Фессалоника и Мистра, сохранили живыми местные архитектурные традиции надолго после ранней кончины византийского архитектурного производства (см. также Константинополя, памятники).

Лит. Krautheimer R. Early Christian and Byzantine Architecture4. Harmondsworth, 1986. Mango C. Byzantine Architecture2. London, 1986. Якобсон А.Л. Закономерности в развитии средневековой архитектуры XI–XV вв. Л., 1987. Buchwald H. Der Stillbegriff in der byzantinischen Architektur // JÖB 36 (1986) 303–316.

 

ЛИТЕРАТУРА. Наиболее близким к современному понятию «литература» является византийский термин logoi, обозначающий совокупность текстов, написанных искусным языком. Разумеется, сюда входят как сочинения собственно литературных жанров, так и произведения из других областей знания, в том числе сочинения научные, юридические, медицинские и др. Такое восприятие Византийской литературы как совокупности всех форм письменности (то, что по-немецки называется Schrifttum) сохранено большинством современных исследователей, в том числе такими авторитетами, как Крумбахер, Хунгер и Бек. Однако предпринимались попытки провести различие между всей совокупностью произведений византийской письменности и литературой в узком смысле этого слова (Kazhdan A. // JÖB 28 [1979] 1–21; Dieten J.-L. Van // HistZ 231 [1980] 101–09).

Традиционно византийская литература делится на три категории: светские сочинения на «чистом» (искусственном) языке, литература на разговорном языке и теологическая литература. Эта категоризация не логична, так как она основывается на двух различных принципах (язык и содержание); к тому же различение между светской и теологической литературой и произведениями, написанными на «литературном» и разговорном языке, зачастую слишком условно. Следует ли, к примеру, относить к теологическим жизнеописания святых, а «Дигенеса Акрита» и «Стефанита и Ихнелата» к произведениям, написанным разговорным языком? И. Шевченко (JÖB 31.1 [1981] 289312) предложил другую классификацию, в основе которой лежит представление о существовании трех уровней стиля (высокого, среднего и низкого), отражающих социальный и образовательный уровень автором и их читателей. И все же уровни стиля, предложенные Шевченко, слишком близки к грамматическим уровням, в результате чего упускаются из виду образность и композиция отдельно взятого произведения, а также способы описания его героев и т.п. К тому же, эти условные уровни стиля не изменяются во времени.

При изучении византийской литературы следует принимать во внимание вопросы языка, географического распространения и хронологии. Обычно к византийской литературе относят все произведения, написанные на средневековом греческом языке независимо от того, где они были написаны, то есть, географический ареал включает в себя арабскую Сирию (Иоанн Дамаскин) и норманнскую Италию (Евгений из Палермо). Середина VI в. рассматривается как своего рода точка отсчета, в основном потому, учебники по истории античной литературы XIX в. как правило доходили до 550-х гг. Однако эта дата не совпадает с традиционной периодизацией византийской истории (см. Византия, история) и искусства. В этой статье хронологические рамки задаются началом IV – серединой XV вв.

До недавнего времени эстетическая ценность византийской литературы несколько принижалась. Она рассматривалась либо в качестве продолжения античной литературы, следующей греко-римским, патристическим и библейским образцам, либо (что в основном касается сочинений, написанных разговорным языком) восхвалялась за те качества, которые сделали ее предшественницей современной греческой литературы. На самом деле средневековые авторы, как на Западе, так и на Востоке, выработали новые этические ценности и развили своеобразные эстетические подходы, такие как: (1) «объективизация» автора, чья внешняя скромность и предполагаемая «необразованность» резко контрастируют с гордой уверенностью в обладании окончательной истиной; (2) переход от разговорной речи к письменному слову (см. книга), то есть, от публичного представления к индивидуальному чтению, что привело к исчезновению театра, на который ориентировались многие жанры античной литературы, и (по крайне мере, относительному) ослаблению позиций риторики; (3) представление dramatis personae в качестве аллегорических персонажей, а не реальных фигур, так что герой превратился либо в моральный образец, либо в воплощение всех возможных зол; (4) симпатия к людям, в результате чего автор из бесстрастного наблюдателя человеческих деяний и заблуждений, добродетелей и пороков, превратился в соучастника событий, остро сопереживающего своим героям; и (5) идея стабильности и неизменности космоса и человека, нашедшая отражение в сохранении устаревшего искусственного языка, имитации (mimesis), постоянном сопоставлении прошлого и настоящего, так что события и персонажи литературного произведения интерпретируются в качестве воспроизведения древних событий, библейских или патристических моделей. Эти принципы соответствовали базовым тенденциям византийской культуры. Они не возникли моментально в начале византийской истории, и не оставалась неизменными на протяжении тысячи лет, однако именно ими определяются основные черты византийской литературы.

Хотя некоторые античные жанры сохранились, общая система жанров претерпела существенные изменения. Античная драма критиковалась за аморальность, и была заменена выражено повторяющимся миром литургии; поэзия в качестве преимущественно устного литературного жанра также была либо приспособлена к литургическим целям (гимны), либо оставалась, по крайней мере до VII в., маргинальной формой литературной жизни, существуя в форме эпиграмм. Эпос постепенно исчез. Стремление к пропаганде официальных моральных и политических ценностей привело к развитию таких жанров, как проповедь, агиография, гномы и увещевания. Личные отношения в литературе почти не отражались, в результате эпистолография свелась к тривиальным формулам и стандартным ситуациям, а лирическая поэзия почти не развивалась. Историография, напротив, процветала: византийцев больше интересовали коллективные конфликты (иконоборчество, война с турками), нежели личные (автобиография стала редкостью). Можно выделись следующие стадии развития византийской литературы:

1.  Доминирование античной традиции (IV – середина VII вв.), когда процветали такие жанры, как лирическая поэзия (Григорий Назианзин) и сохранялись элементы язычества. Литературные произведения сочинялись на разных языках (греческом, латинском, сирийском), и некоторые греческие авторы, такие как Аммиан Марцелин или Клавдиан, стали в результате крупнейшими латинскими писателями периода, в то время как Роман Сладкопевец, сириец или еврей, внес важнейший вклад в развитие церковной поэзии, адаптировав некоторые особенности восточной литературы. Важнейшей целью величайших авторов (Иоанн Златоуста, псевдо-Дионисия Ареопагита, Прокопия Кесарийского) было утверждение новых подходов, выражение нового представления о мире и человеке; новое видение человеческого общества облекалось в традиционные формы, унаследованные от славного прошлого; среди прочих Нонн из Панополя (или его современник) пытался примирить христианство с унаследованной поэтической формой в стихотворном парафразе Евангелия от Иоанна. Менее яркими, но более инновационными были попытки агиографов и хронографов сочинить «скромные» истории о чудесах и чудотворцах, которые жили как в совершенно новых условиях (в пустыне – Apophthegmata patrum), так и среди обычных городских жителей, чьи ценности они, тем не менее, отвергали (Симеон из Эмесы).

2.  Период относительного затишья, «темные века» (середина VII – ок. 800). В это время писали такие значительные теологи, как Максим Исповедник и Герман I; процветала литература на сирийской территории после ее захвата арабами (Иоанн Дамаскин); значительных историографических и агиографических сочинений в это время, по-видимому, не возникло.

3.  Возрождение IXX вв. (см. энциклопедизм), начавшееся с развития минускульного рукописного стиля и транслитерации текстов, написанных унциалом. Первая стадия (800850) была по преимуществу монастырской и церковной, и представлена такими авторами, как Феофан Исповедник, Феодор Студит, Игнатий Диакон, Никита из Амнии, Кассия, хотя и некоторые фигуры этого периода, такие как патриархи Тарасий и Никифор I начали свою карьеру как светские чиновники. Однако после Георгия Арменупола и до Симеона Нового Богослова (ок. 1000) не появилось ни одного монастырского писателя первой величины, и на сцену вышли светские и церковные администраторы. Наиболее примечательной особенностью этого периода было собрание древнего наследия: издавались древние авторы, такие как Гомер, Платон, Аристотель и трагики; создавались собрания поэтических текстов (Греческая антология), или выдержек (при содействии Константина VII Багрянородного), Лексиконы и библиографические собрания («Библиотека» Фотия). В порядок приводилась даже агиография, как внешне, путем собрания воедино текстов для литургических целей (Симеон Метафраст); так и внутренне, когда к эксцентричным героям древних житий (пустынным отцам, проституткам, мужененавистницам, юродивым, стилитам и др.), которые не утратили своей популярности, добавлялись такие новые герои, как щедрый Филарет Милостивый, добрая матрона Мария Младшая, а также монахи и монахини, занимающиеся доктринерством и подчиняющиеся монастырской дисциплине (Феодора Фессалоникийская, Ирина из Хрисовалантона). Феофан Исповедник предпринял попытку создать новый тип историографии: он заимствовал структуру анналов и представил историю как вечный конфликт Добра из Зла.

4. Период XI – середина XIII в., обычно называемый пре-ренессансом (см. Ренессанс), довольно противоречив. С одной стороны, literati выступали против доминирующей до сих про энциклопедической тенденции и подчеркивали личный и даже мистический опыт (Симеон Новый Богослов); с другой стороны, античная литература стала использоваться не только как источник для выдержек, но и как средство постижения действительности  (Евстафий Фессалоникийский). Возродилась идея отражения личного опыта автора (Пселл, Продром), и писатели начали открыто гордиться своим талантом. Было выработано новое представление о человеке, так что в одном персонаже начали совмещаться как позитивные качества героя, так и негативные антигероя (Пселл, Никита Хониат). Темы сексуальности, в том числе любви и наготы, появились (хотя и в небольшом количестве) наряду с официально санкционированным восхвалением целомудрия. Начиная с XII в. возродился жанр романа, основанный на античных моделях. Появился новый рыцарский идеал, нашедший отражение как в официальной риторике (Феофилакт Охридский) и историографии (особенно у Никифора Вриенния), так и в эпосе о Дигенесе Акрите. Появился новый тип писателя. Теперь этим занимался не монах или администратор, но профессиональный поэт или интеллектуал, похваляющийся своей «бедностью» (Продром, Цец) или претендующий на роль «всеобщего» наставника (Михаил Итал, Евстафий). В качестве литературного языка начал иногда выступать разговорный язык. Некоторые старые жанры, в том числе агиография, постепенно начали выходить из моды. Византийцы стали менее «серьезными»: в произведения появились юмор и шутки, некоторые авторы допускают юмористические замечания и в свой адрес.  Жарко дискутировались проблемы художественного творчества (Михаил Хониат).

5. Последние века (XIIIXV) характеризуются возрождением агиографии, история воспринимается со все возрастающим трагизмом (Халкокондил); авторы этого периода признают свою некомпетентность по сравнению с авторами античной эпохи (Метохит); появляется даже сюжет проигрыша и поражения героя (Иоанн VI Кантакузин). Убежденность в божественном всемогуществе и уверенность в окончательной победе над варварами также утрачивается. Растут контакты с Западом: поздневизантийский роман создается под явным влиянием западной рыцарской литературы. Герои сочинений, возникших в областях латинского доминирования (Пелопоннес, Эпир, Крит) были латинянами или же латинизированными сеньорами (Хроника Мореи, Хроника Токко). Небольшая группа авторов, в основном обратившихся в католицизм греков, выучила латынь и начала перевод античных и средневековых латинских текстов на греческий; кое-кто, напротив, эмигрировал в Италию, занявшись преподаванием греческого, поощряя перевод греческих произведений (прежде всего, философских) на латынь. Обострилось чувство социальной несправедливости (Алексей Макремволит), что нашло отражение в народных баснях. Стремление приблизить литературы «к земле» привело к поэтизации человеческих слабостей (Стефан Сахлик). С другой стороны, усилилось стремление сохранить «мертвый язык» и классическую стилистику. Авторы, работающие в этом направлении (Плифон, Виссарион) оказали большое влияние на итальянский Ренессанс.

Лит. Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Literatur. München, 1897. Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. Bd. 1–2. München, 1978. Beck 1959: 371–798. Idem. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur. München, 1971. Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. Kazhdan A.P., Franklin S. Studies on Byzantine Literature of the Eleventh and Twelfth Centuries. Cambridge–Paris, 1984. Каждан А.К. История византийской литературы. СПб., 2003.

 

ТЕРМИНОЛОГИЯ была в Византии, как и везде, необходимым инструментом правовой, административной и научной деятельности. Она отражала реальную практику и включала различные неологизмы для обозначения элементов церемониальной, фискальной системы, социальных и административных отношений и т.д. Некоторые новые термины были, очевидно, заимствованы из терминологии соседних государств, например, lizios или султан. Существуют, однако, две черты византийской терминологии, которые в некоторой степени затуманивают реальность, скрытую за соответствующими терминами, и превращают терминологию в искажающее зеркало, которое часто скорее мешает, нежели помогает пониманию Византии. Первой чертой являлось преданность античным терминам, которые сохранялись, но применялись к другим объектам. Это пристрастие ясно, пока оно касается географической номенклатуры, но менее понятно в области правовой или административной терминологии. Очевидно, однако, что византийский hypatos не имеет ничего общего с римским consul, а византийский magistros совершенно не напоминал римского magister; подобным же образом, поздневизантийская emphyteuma радикально отличалась от позднероманской emphyteusis. Вторая черта – это расплывчатость: с одной стороны, византийцы использовали нетехнические термины, такие как библейский парик (paroikos, «обитатель, странник») для категории зависимых крестьян; с другой стороны, один термин, например, pronoia (прония), мог обладать широким спектром значений. Вне зависимости от того, как они относились к географической или административной терминологии, византийцы весьма заботились о теологической терминологии и отводили особое внимание развитию кардинальных понятий христианской веры, как это было продемонстрировано во время дискуссии о homoousia в IV в. или о фразе «Мой отец более велик, чем я» в XII в.

Лит. Preisigke F. Fachwörter des öffentlichen Verwaltungsdienstes Ägyptens. Göttingen, 1915. Hornickel O. Ehren- und Rangprädikate in den Papyruskunden. Giesses, 1930. Mason H.J. Greek Terms for Roman Institutions. Toronto, 1974.

 

ПЕРЕВОД. На протяжении всей византийской эпохи соседствующие культуры демонстрировали знание греческой литературы. Византийцы, с другой стороны, проявляли гораздо меньший интерес в переводе произведений с других языков на греческий, кроме как в последние века империи.

Перевод с греческого языка на латинский. На Западе интерес к переводу на латинский язык сосредоточивался вокруг нескольких типов литературы: научная (в Африке VI в. Мустио перевел гинекологические работы Сорана Эфесского; в VVI вв. был переведен метрологический трактат Епифания Саламинского, написанный около 392 г.; латинская версия истолкования Аратом метеорологических феноменов возникла в VII в.); военные деяния или приключения (история Аполлония Тианского); богословские, агиографические и церковно-исторические произведения, переводимые Иеронимом Руфином и пр. Уже к 373 г. житие святого Антония Великого, сочиненное Афанасием Александрийским, появилось на латинском языке. Интерес к современной греческой литературе можно проследить до IX в., когда Анастасий Библиотекарь перевел «Хронографию» Феофана Исповедника на латынь.

С IX в. и далее, внимание сосредоточилось на богословских произведениях, особенно псевдо-Дионисия Ареопагита (переведенные Эриугеной -- Переводы пс.-Дионисия на другие языки см. отдельный ресурс) и «Варлаама и Иосафа» (сначала переведенные на латынь в XI в., а затем на разные «национальные» языки). В XII в. переводы Бургундио Пизанского включали произведения Иоанна Златоуста и Иоанна Дамаскина, в то время как Моисей Бергамский перевел трактат, приписываемый Епифанию Саламинскому, и florilegium Троицы. С XIII в. и далее интерес сдвинулся в направлении античной греческой философии – как со стороны греческих, так и латинских ученых. Вильгельм из Мёрбеке переводил Аристотеля и Прокла, в то время как Роберт Гроссетест возглавлял группу ученых в Линкольне, которые переводили Аристотеля и византийские комментарии на Аристотеля, а также произведения псевдо-Дионисия и Иоанна Дамаскина. Византийские писатели в Италии, например, Иоанн Аргиропул, делали переводы Платона и Аристотеля, не считая некоторые патристические произведения, в то время как Николая Секундин перевел, среди прочих авторов, Демосфена и Плутарха. Во время Возрождения ученые открыли заново Гомера и других классиков древней литературы, отводя в то же время мало внимания произведениям византийской эпохи.

Лит. Zgusta L. Die Rolle des Griechischen im römischen Kaiserreich // Die Sprachen im römischen Reich der Kaiserzeit. Köln, 1980: 135–145. Aerts W.J. The Knowledge of Greek in Western Europe at the Time of Theophano // Bizantium and the Countries in the Tenth Century. Dordrecht, 1985: 73–83. Berschin W. Griechische-Lateinisches Mittelalter. Bern–München, 1980.

 

Перевод с греческого языка на славянский. Наиболее ранние сохранившиеся славянские переводы греческих текстов датируются христианским периодом первой Болгарской империи (864–971 гг.), поскольку те, что были сделаны Кириллом (Константин Философ) и Мефодием для их моравской миссии (863–885 гг.), утеряны. Весь корпус переводов можно было бы сравнить с библиотекой большого провинциального монастыря: Библия, проповеднические и экзегетические произведения (однако мало догматических работ), агиография, литургия, gnomologia, florilegia, популярные народные истории, каноническое право и несколько популярных романов, таких как «Роман Александра». В период с XII по XV вв. в Болгарии, Сербии и на горе Афон (например, в Хиландаре) делалось больше переводов, но это снова были в основном церковные произведения, включая отцов церкви, которые повлияли на исихастов, так что православные славяне оставались в большой степени невежественны в византийской (и классической) философии и науке. Большинство переводов были буквальны, сохраняя, как это было характерно вообще для средневековых переводов, и содержание, и форму оригинала,. (См. также: Руссов литература; Сербская литература.)

Лит. Podskalsky 1982: 56–72. Thomson F. “Sensus” of “proprietas verborum” – Medieval Theories of Translation as Exemplified by Translations from Greek into Latin and Slavonic // Symposium Methodianum. Ed. K. Trost, E. Völkl, E. Wedel [Selecta Slavica. Vol. 13]. Neuried, 1988: 675–691.

 

Переводы с греческого языка на языки христианского Востока. Переводы греческих текстов играли очень важную роль в формировании восточно-христианской литературы на сирийском, армянском, грузинском, арабском, коптском и эфиопском языках. В некоторых случаях (армянские, грузинские) переводы с греческого и сирийского языков играли созидательную роль, будучи первыми произведениями на местном языке. В других случаях (сирийские, коптские) переводы были жизненно важны для полного развития местных христианских традиций, даже при сосуществовании с туземной христианской традицией.

Переводы с греческого языка характерны для общего культурного наследия среди восточных христиан, которое было получено от эллинистического мира. Не только библейские, литургические и богословские тексты пришли по большей части из греческих источников. Именно через переводы сирийцы, армяне и другие народы участвовали в жизни общей культуры своего времени в восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке.

Хотя национальная литература развивалась на языках, которые не имели лингвистического сходства (семитские/хамитские, индоевропейские, кавказские), был общий набор тем, как христианских, так и светских. Таким образом, культурные границы не очень препятствовали переводу с одного языка на другой.

Сирийский язык. Большое количество переводов и постоянные редакции Библии указывает на сирийскую заинтересованность в авторитетных иностранных текстах. Хотя местные традиции, особенно поэзия, развивались вместе с тем в родных руслах (и, в свою очередь, влияли на греков – ср. Роман Сладкопевец), переводы с греческого языка богословских, философских, риторических и научных текстов составили основу сирийского образования в этих областях. Более того, роль сирийских текстов и сирийских переводчиков первостепенна на первых этапах восприятия греческой мысли мусульманским мир (см. ниже). (См. также Сирийская литература.)

Армянский язык. Первыми текстами, написанными на армянском языке, были библейские, литургические и богословские произведения, переведенные с греческого и сирийского языков. Переводчики были знакомы с литературной культурой восточного Средиземноморья того времени, и переводы мирских текстов (философия, грамматика, риторика, науки) быстро пополняли растущий корпус местной литературы. Особенно влиятельными для армянских историков были Евсевий Кесарийский («Церковная история», «Хроника»), Сократ, Филон, Иосиф Флавий (хотя сохранились только позднейшие переводы – XVII в.) и «Роман об Александре». Переводы Дионисия Фракийца и Давида Философа Александрийского существенно повлияли на развитие армянской грамматической и философской традиций; в богословии Иоанн Златоуст и Григорий Назианзин оказывали огромнейшее влияние. Переводы с греческого (и сирийского, а позднее с арабского, персидского и латинского) языка продолжали обогащать армянское образование на протяжении всего византийского периода (например, псевдо-Дионисий Ареопагит и схолии VIII в.). (См. также Армянская литература.)

Грузинский язык. Как и в Армении, в Грузии местная литература развилась в первую очередь из переводов библейских, литургических и богословских текстов. Но даже в большей степени, чем в Армении, в Грузии было заметно влияние Палестины. Так, Грузия сохранила библейские и литургические традиции, связанные с Иерусалимом, которые были позднее подчинены византийскому обряду. Продолжающиеся связи с Палестиной после мусульманского завоевания очевидны по многим переводам на грузинский язык с христианского арабского. Поскольку грузины оставались халкедонцами, они сотрудничали с греческими учеными в монастырских центрах, таких как гора Афон (особенно Иверон), гора Синай и Черная гора. В X и XI вв. были сделаны многие другие переводы библейских, богословских, экзегетических и философских текстов. (См. также Грузинская литература).

Арабский язык. Не всегда присутствует ясное различие между христианскими и мусульманскими переводами с греческого языка на арабский, имея в виду взаимодействие между двумя литературами. Наиболее ранние переводы с греческого были выполнены в мусульманском мире христианскими переводчиками, работающими преимущественно с сирийскими версиями. Предпочтение отдавалось философским, медицинским и научным текстам.

Авторы христианских текстов на арабском языке также были наследниками греческой традиции образования. В церковной сфере первые переводы были сделаны с библейских и литургических текстов. Предшествовали ли какие-либо из них исламскому периоду – спорный вопрос. К IX в. переводы греческих патристических авторов, в совокупности с переводами аскетической и агиографической литературы, производились в монастырях южной Палестины (см. Иудеи пустыня и Савы Великая Лавра) и полуострова Синай.

Лит. – Общая. Garitte G. Scripta Disiecta 2. Louvain, 1980: 676–717. Peeters P. Tréfonds oriental de l’hagiographie Byzantine. Brussels, 1950.

Лит. – По разделу о сирийском языке. Baumstark A. Geschichte der syrischen Literatur. Bonn, 1922. Ortitz de Urbina I. Patrologia Syriaca. Roma, 1965.

Лит. – По разделу об армянском языке. Inglisian V. // Handbuch der Orientalistik, 7.1. Leiden–Köln, 1963: 157–250. Zarp’analean G. Matenadaran Haykakan Targmanut’eanc’ Naxneac’. Venezia, 1889.

Лит. – По разделу о грузинском языке. Tarchnišvili M. Geschichte der kirchlichen georgischen Literatur. Vatican, 1955. Blake R.P. La literature grecque en Palestine au VIIIe siècle // Muséon 78 (1965) 367–380.

Лит. – по разделу о арабском языке. Rosenthal F. The Classical Heritage in Islam. London, 1975. Walzer R. Greek into Arabic. Cambridge, Mass., 1965. Graf G. Geschichte der christlichen arabischen Literatur, I: die Übersetzungen. Vatican, 1944.

 

Переводы с других языков на греческий. Переводы на греческий с других языков были редким явлением в поздней Римской империи (Christ 1912–1924/2.2: 665, n.1), хотя несколько авторов VI в. (Иоанн Лид, Малала), очевидно, имели некоторое знакомство с латинской литературой (Baldwin B. From Late Antiquity to Early Byzantium. Praga, 1985: 237–241). Наиболее популярными переводами была не беллетристика, а литература из области права и юриспруденции, а именно, перевод правовой кодификации Юстиниана. Возможно также проследить некоторые переводы агиографических работ с латыни: так, «Диалоги» папы Григория I были переведены папой Захарией или кем-то из его двора; более труден вопрос о греческих актах папы Сильвестра и о датировке их компиляции и перевода. Происхождение греческих житий некоторых пап (Лев I, Мартин) и латинских святых (Мартин Турский) неясно. Влияние латинской литературы, особенно богословской (Августин, Фома Аквинский), имело место в XIV и XV вв. через переводы братьев Кидонисов и Геннадия II Схолария, в то время как Плануд ввел сделал доступными для византийской аудитории таких светских авторов, как Овидий и Цицерон. Некоторые астрономические таблицы также переводились с латинского языка. Переводы с армянского на греческий были редки, но существовали греческие версии двух редакций Агафангела и «Narratio de rebus Armeniae». С арабского и персидского делались преимущественно переводы научных текстов, особенно по астрономии и, в меньшей степени, медицине и фармакологии.

Отношение некоторых греческих текстов к их предполагаемым сирийским, арабским или грузинским «оригиналам» неясно; один из таких текстов – «Варлаам и Иосаф». Ситуация начала меняться в XI в., когда в греческую литературу проникли восточные тексты, такие как «Стефанит и Ихнелат» (переведенный с арабского Симеоном Сифом) и «Синтипа» (переведенный с сирийского Михаилом Андреопулом).

Лит. Weber K.F. De Latinis scriptis quae Graeci ad linguam suam transtulerunt. Cassel, 1852. Holwerda D. La code de Justinien et sa traduction grecque // ClMed 23 (1962) 274–292.

 

КНИГА (βιβλίον, βίβλος, δέλτος). Письменное слово имело огромное значение в Византии для передачи Библии (книги par excellence) и патристической литературы, а также для сохранения наследия классической античности. Количество сохранившихся греческих рукописей составляет ок. 55 тыс. (Dain A. Les manuscrits2 Paris, 1964: 77), 40 тыс. из них – это византийские манускрипты. Они сохранились в основном в  виде кодексов, но свитки продолжали использоваться для копирования литургических текстов и в имперской канцелярии. Сохранилось несколько рукописей, датированных временем до X в. Число рукописей значительно возросло с введением минускульного письма. Большая часть манускриптов – это литургические и богословские тексты. Книги этого рода доминируют как в современных собраниях, так и в средневековых инвентарях монастырских библиотек. Художественная, научная и историческая литература находилась в основном в частных коллекциях образованных людей. Книги были редким и дорогим товаром в Византии из-за недостатка в писчем материале (пергамент и бумага) и  продолжительного времени, которое требовалось переписчику, чтобы  скопировать рукопись (см. книготорговля). Н. Вилсон продемонстрировал, что в IX в. манускрипт в 400 страниц стоил 15 – 20 номизм, сумму, приравненную С. Манго к половине ежегодного жалования гражданского чиновника (Books and Bookmen, 3f, 38 f).

Собрания частных библиотек редко содержали более 25 томов. Книгопродавцы почти не упоминаются. Книги одалживали у друзей, копировали на заказ в скриптории или читали в библиотеке. Книги высоко ценились клириками и интеллектуалами. Рукописи из библиотек часто содержали предупреждения тем, кто захотел бы их украсть. Предназначение книги для определённой цели менялось с веками. Так, венский «Диоскорид» («Diaskorides») (Вена, Венская Национальная библиотека med.gr.1) изначально был посвящён принцессе Аниции Юлиане в VI в., но служил травником в больнице в Константинополе в XIV – XV вв. Во многих монастырях таких, как Студийский, Одегон (Hodegon) и Галесий (Galesios), имелись значительные скриптории, в других, однако, особенно в христианскую эру книга стала объектом презрения. Антоний Великий запомнил Писание со слуха и не нуждался в книгах (PG 26:845A, 945A). Аббат порицал монахов за то, что они тратят деньги на кодексы вместо бедняков (PG 65:416C).

 

Лит: Byzantine Books and Bookmen. Washington, D.C., 1975. Cavallo G. Il libro come oggetto d`uso nel mondo bizantino // JÖB 31 (1981) 395–423. Wendel C. Kleine Schriften zum antiken Buch- und Bibliothekswesen. Köln, 1974. Аверинцев 1977: 183–209.

 

Переплётное дело (στάχωμα, ὰμφίασμα). Кодекс облекался в переплёт обычно из кожи или пергамента, гораздо реже из шёлка или драгоценных металлов. Как правило, две покрытых кожей деревянных доски складывались и защищали листы (Quires), которые переплётчик сброшюровывал. Размеры листов и досок, которые составляли переплёт, были одинаковыми. В отличие от западных переплетов, у византийских не было поднятой каймы (raised band) и корешок был гладким. Роскошные переплёты иногда делались в форме металлического оклада (обложки), порой украшенной драгоценными камнями и эмалями. Технические термины для элементов украшения известны из описания книг в инвентарях монастырских библиотек (таких как Патмос). Благодаря обычаю хранить рукописи в горизонтальном положении, кожа переплёта была защищена выпуклостью в центре (amygdalia, буквально «миндалина»). Сохранившиеся образцы византийских переплётов позволяют проанализировать штампы (клейма), использованные для украшения. Дальнейшие изыскания помогут установить центры переплётного дела. Среди мотивов, используемых для blind-tooling на переплётах поздневизантийской эпохи, – монограмма династии Палеологов (Hoffmann P. // Scriptorium. 1985. 39. S. 274-281) и изображения на металле святых патронов.

Лит.: Baras E. et al. La reliure médiévale. Paris, 1978: 23–35. Federici C., Houlis K. Le ligature bizantine vaticane. Roma, 1988. Atsalos B. Sur quelques termes relatifs à la reliure des manuscripts grecs // Studia Codicilogica [=TU 124] / hrsgb. von K. Treu. Berlin, 1977:  15–42.                                                         

 

Обложка книги. Некоторые древние кодексы до сих пор сохраняют свои оригинальные переплёты из деревянных досок, иногда покрытых кожей; металл, шёлк и другие ткани также использовались в качестве обложек. Считается, что ряд сохранившихся дощечек из металла и слоновой кости, которые соответствуют среднему размеру византийских книг, первоначально служили обложками. Подобными образцами являются комплекты серебряных дощечек VI в. из кладов Капер Кораон (Kaper Koraon) и Сиона, украшенные фигурами в полный рост или крестом под аркой. Колофон сирийской рукописи 633/634 г., написанной близ Дамаска, ссылается на её обложку, сделанную из металлических пластин и гемм (Leroy J. Les manuscripts syriaques à peintures. Paris, 1964: 118). Изысканные украшения обложек описаны в церковных инвентарных списках начиная с XI в.: крестообразные панели (stauroi) в центре и «L»-образные уголки (grammata); подвисные петли (kompothelika); медальоны (karphia); миндалевидные выступы (amygdalia) (Pantel., № 7.6-8; Astruc C. TM 1981. 8. 22f.

Самые изысканные обложки оставлялись для книг евангельских чтений, предназначенных главным образом для показа либо на алтаре или Во время Малого входа. Распятие – преобладающий мотив на средневековых обложках Евангелий, хотя изображения деисиса и Рождества также упоминаются. К XIV в. сцены Распятия на верхней стороне обложки сопровождают изображения Воскресения на её нижней стороне. Оба изображения окружают поясные изображения ангелов, пророков, епископов или святых и христологические сюжеты, сильно напоминающие современные клейма икон (Treasury S. Marco 176–178).

Лит.: Regemorter B. van. La reliure byzantine. Bruxelles, 1969. Hunger H. // RBK 1:752–757. Velmans T. La couverture de l'Évangile dit de Morozov et l'évalution de la reliure byzantine // CahArch 28 (1979) 115–136. Elbern V. H. Neue Funde goldener Geräte des christlichen Kultes in der frühchristlich-byzantinischen Sammlung Berlin // IntCongChrArch 7 (1965 [publ. 1969]) 493–495.

 

Иллюстрирование и иллюминирование книг. Обычно эти термины используются как синонимы, либо первый может относиться к изображению фигур, а второй – к орнаментальным рисункам. Иллюминирование рукописей – предмет исследования, предпринятого Н. П. Кондаковым, – предоставляет самое всестороннее свидетельство по истории византийской живописи и является самой старой и наиболее изученной сферой истории византийского искусства. Рукописи украшались писцами и/или иллюминаторами. Некоторые из них расписывались одновременно с написанием, но в основном сначала копировался текст всей книги, а затем он иллюстрировался. Миниатюры либо добавлялись на местах, оставленных писцом, или создавались на отдельных листах. Редким примером иллюстрирования до написания текста является «Менологий Василия II». В последнем случае работа состояла из одного листа, но чаще всего иллюминатор, иногда работая в скриптории, выполнял весь quire. Писец мог сам иллюминировать свою книгу или привлечь к этому кого-нибудь ещё. Сначала делался предварительный набросок основной композиции миниатюры, который затем покрывался непрозрачными пигментами. Цветных красок (washes) было достаточно для простых орнаментов и они стали популярными для изображения фигур в палеологовский период. Миниатюры, особенно в декоративном стиле, часто трескались и шелушились, а потому перекрашивались в средние века и в последующее время.

Подавляющее количество украшенных рукописей были религиозного содержания: преобладали Псалтирь и Евангелия. Украшались некоторые литургические тексты, особенно лекционарии и литургические свитки (см. Свитки литургические), а иллюстрированные экземпляры октоиха и стихираря редки. Специальное издание гомилий Григория Назианзина были созданы для литургического использования. Многие рукописи Менология иллюстрировались изображениями святых и их мученичеств. Деяния церковных соборов, богословские трактаты и монашеские тексты такие, как Типикон, Лествица Иоанна Лествичника или «Роман о Варлааме и Иосафе» иллюстрировались с различной частотой.

Светские тексты украшались не так часто. Несколько имперских свитков начинались с портретов императоров или текст обрамляла декоративная рамка. Единственный греческий исторический текст с иллюстрациями, рукопись Иоанна Скилицы из Мадрида, был создан в норманнской Сицилии. Различные научные рукописи сопровождались необходимыми рисунками и диаграммами («Диоскорид», «Никандр»). Украшенные художественные тексты очень редки, но фрагменты «Илиады» V в. с поздневизантийскими маргиналиями сохранились в Милане. Другие декорированные тексты могут быть найдены от «Романа об Александре» в Венеции до «Эпиталамия» в Ватикане.

Иллюминированные рукописи в отдельные периоды более распространены. Редкие и хорошо изученные книги доиконоборческого периода (Россанские Евангелия, Евангелия Rabbula, рукописи книги «Бытия» в Вене и Лондоне) расписаны в мягкой живописной антикизирующей манере. От периода иконоборчества сохранилось мало рукописей, за исключением манускрипта Птолемея в Ватикане. Самые важные рукописи второй половиной IX в. – Псалтирь Хлудова, Парижский Григорий и Sacra Parallela. X в. – согласно некоторым мнениям, расцвет византийского иллюминирования – включает классицистические Парижскую Псалтирь, Библию Льва Сакеллария, Свиток Йошуа и Ставроникитские Евангелия. Стиль и иконография рукописей XI и XII вв. (Менологий Василия II, Псалтирь Феодора, и Кодекс Эбнерианус) более новаторские, и в этот период украшения заголовков, инициалов и Канонических таблиц достигают своего наивысшего расцвета. Многие рукописи декоративного стиля свидетельствуют о значительном провинциальном производстве в конце XII – начале XIII в. Палеологовские манускрипты изображают грушевидные фигуры, окрашенные в пастельные цвета, и замысловатые орнаменты, имитирующие мусульманские арабески. Хотя палеологовские рукописи были сделаны для императора и его семьи, церковный патронаж был более важным. В течение XIV в производство роскошных греческих рукописей пришло в упадок, а в XV в. и вовсе прекратилось. Оно возобновилось в ренессансной Италии.

Причины, по которым создавались декорированные рукописи, вероятно, столь же многочисленны, сколь и сами манускрипты. Для иллюстрирования многих рукописей, которые представляли собой дарения религиозным институциям, основным побуждением, выраженным в посвятительных надписях, являлась надежда на спасение. Миниатюры патронов, предлагающих книгу ходатайствующему за него святому, документировали приношение и заявляли о благочестии дарящего и его связи со святым покровителем. Образы современников подтверждают или легитимизируют политическое или общественное положение, например, Христос, благословляющий императора или поставляющий игумена монастыря. Иллюстрации устанавливали контекст, в котором использовался текст. Так, литургический свиток открывала сцена у алтаря, рукопись, посвящённая лекарственным травам, добавляет к рисунку растения изображение его медицинского применения, лекционарий изображает не содержание текста, а ту ситуацию, когда он читался. Даже самая буквальная иллюстрация привлекает внимание читателя к определённым пассажам. Некоторые миниатюры сами по себе служат изощрённым комментарием, в то время как другие представляют собой благочестивые образы, не отличающиеся от икон.

Значение иллюминированных рукописей в Византии подтверждается словами инвентарных списков, завещаний, заметками позднейших владельцев и значительным влиянием, которое иллюстрирование византийских рукописей оказало на армянский, сирийский, и коптский стили иллюминирования. Византийский иллюминаторы расписывали книги Евангелия на грузинском и арабском языках, а славянские мастера адаптировали византийскую иллюстрацию и орнамент для местного пользования. Даже мусульманские художники копировали иллюстрированные научные рукописи. Несколько иллюминированных византийских манускриптов документированы в Западной Европе до 1204 г., но многие были ввезены сюда позже. В XV в. гуманисты собирали светские тексты, которые редко были украшены, но их вторичный интерес к богословской литературе пополнил многими иллюминированными рукописями европейские библиотеки. Оценка византийских манускриптов как произведений искусства, относящаяся к концу XIX и ХХ в., имела разнообразные последствия. Миниатюры извлекались из рукописей, подделывались современными художниками и разлучались с текстуальным и культурным контекстами в исследованиях по истории искусства. Тем не менее, их высокая художественная ценность привлекла внимание широкого круга людей к византийской культуре в целом.

Лит.: Кондаков Н. П. История византийского искусства. Одесса, 1876, перевод – Kondakov N. P. Histoire de l'art byzantin considéré principalement dans les miniatures. Paris, 1886–1891. Лазарев В. Н. История византийской живописи. Lazarev V. N. Storia della pittura bizantina. Turin, 1967. Belting H. Das illuminierte Buch in der spätbyzantinischen Gesellschaft. Heidelberg, 1970. Weitzmann K. Studies in Classical and Byzantine Manuscript Illumination, ed. by H. L. Kessler. Chicago; London, 1971. Hutter I. Corpus der byzantinischen Miniaturenhandschriften. Stuttgart, 1977.

 

Книготорговля в строгом смысле слова едва ли когда-либо существовала в Византии в отличие от процветающего книгопроизводства и распределения в эпоху поздней античности. Там был определённый рынок для старых и редких книг, тогда как новые книги всегда изготавливались по заказу для частной библиотеки либо библиотеки государственного или церковного института. Некоторые рукописи содержат указания на цену, расходы на копирование и материал (т. е. пергамент), подсчитанные отдельно. Арефа Кесарийский заплатил около 15 – 20 номизм за рукопись. Приблизительно треть платы пошла на покупку пергамента. В других случаях данные о ценах на книги гораздо менее ясны. Так как размер и формат книг часто неизвестны, то подсчитать среднюю цену византийской книги невозможно. Писчий материал оставался дорогим даже после введения восточной бумаги, и только в последние века империи цены сократились из-за ввоза западной бумаги. В этих условиях приобретение и коллекционирование книг были привилегией организаций и очень немногих богачей. Из-за высоких цен интеллектуалы редко могли удовлетворить свою нужду в книгах их покупкой. В результате, учёные часто обменивались книгами и сами их копировали.

Лит.: Wilson N. Books and Readers in Byzantium // Byzantine Books and Bookmen. Washington, D.C., 1975: 1–15. Mango C. The Availability of Books in the Byzantine Empire, A. D. 750 – 850 // Byzantine Books and Bookmen. Washington, D.C., 1975: 29–45. Cavallo G. La circolazione libraria nell'età di Giustiniano // L'imperatore Giustiniano – storia e mito. Milano, 1978: 201–236. Hutter, CBM 3.1:386. Euangelatou-Notara Ph. «Semeiomata» Hellenikon kodikon. Athens, 1978. Euangelatou-Notara Ph. Sylloge chronologemenon “semeiomaton” hellenikon kodikon 13ou ai. Athena, 1984.

 

ВОДЯНЫЕ ЗНАКИ, эмблемы или филиграни, встречаются лишь на бумаге, ввозимой в Византию из западной Европы, начиная с XIII в. Фигуры желаемого вида, изготавливаемые из проволоки и помещаемые в смесь из которой изготавливалась бумага, создавали отпечатки, видимые лишь на просвет. В зависимости от размера и сгиба бумаги, водяные знаки могут быть в середине листа, на сгибе или в углу. В последних двух случаях на листе (folio) отображается лишь половина или четверть знака. Так как водяные знаки обычно встречаются на бумаге, используемой для датированных документов, и реже в книгах, они помогают датировать рукописи (Harlfinger 1980: 144–69). Заготовки для знаков обычно использовались для изготовления бумаги от шести месяцев до четырех лет, а бумага употреблялась в течение примерно пяти лет после даты изготовления; (Gerardy T. Datieren mit Hilfe von Was­serzeichen. Bückeburg, 1964: 65f, 69). Более точная датировка возможна в случае появления в одной рукописи двух водяных знаков, выполненных при помощи двух заготовок разной степени изношенности. Все водяные знаки XIII в. и многие знаки XIV в. представляли собой простые геометрические фигуры или линии; знаки XIVXV вв. более изощренные, и могли включать в себя такие изображения, как единорог, лук со стрелами, голову вола, ножницы, флейту или грушу.

Лит. Briquet C.-M. Les filigranes, 4 vols. Geneva, 1907; rp. Amsterdam, 1968). Piccard G. Die Wasserzeichenkartei Piccard im Hauptstaatsarchiv Stuttgart. Findbücher, 15 Bds., in 22 Teils. Stuttgart, 1961–87. Harlfinger D. & H. Wasserzeichen aus griechischen Handschriften. Berlin, 1974–80.     

 

ДИПТИХ – две соединенные сбоку пластинки из дерева, кости или ценного металла. Термин обычно применяется в отношении произведений более искусной работы, нежели простые таблицы для записей. Наиболее хорошо изучены диптихи из слоновой кости. Согласно Historia Augusta подобные диптихи использовались для записей решений сената. В V в. карфагенские calculi eburnei (CChr Ser. Lat. 60: 220) предназначались для записей сведений о деяниях проконсулов. Возможно, что упомянутые Иоанном Златоустом (PG 56: 110.46) золотые deltoi также были диптихами, выдаваемыми высшим должностным лицам при их назначении. Подобных литературных данных не сохранилось о двух других классах диптихов – о так называемых императорских и пятичастных диптихах (см. ниже). Нередко описываемые в Notitia dignitatum, официальные диптихи обрамлялись золотом, в то время как диптихи частного характера как правило включали в себя изображения мифологических сцен, игр или литературных персонажей (Volbach: 1976, n. 54–61, 66, 68–69). Хотя и похожие по технике исполнения на консульские диптихи, диптихи подобного рода, судя по всему, были менее распространены.

Диптихи из слоновой кости с языческими сценами исчезли после VI в., однако подобные им диптихи христианского содержания (так называемые пятичастные) использовались и впоследствии. Диптихи культового назначения (GoldschmidtWeizmann 1930, n. 40–42, 52–53, 60, 122, 222–23), использующиеся для хранения икон, были в XXI в. менее популярны, нежели триптихи, и непременно содержали надписи с указанием должности чиновника: Kletorologion Филофея (Oikonomides, Listes 93.22–95.1; 127.25–27, 129.4–5) подтверждает, что император обычно даровал пластинки из слоновой кости кандидату в патриархи, что подтверждается и в De cer. 248.11. Подобно позднеантичным кодицилам-диптихам, в подобные пластинки мог вкладываться пергаментный документ, подтверждающий назначение на должность.

Консульские диптихи. Эти таблицы издавались консулами при вступлении в должность. Наиболее ранним примером является диптих консула 428 г. Феликса. Эта традиция прекратилась в 541 г., когда гражданский консулат был отменен, а императоры, которые взяли на себя обязанности консулов, больше диптихи не издавали. Обычно на консульском диптихе начертано имя, cursus honorum, и изображение самого консула. Наиболее вероятными центрами распространения диптихов были Рим и Константинополь. Диптихи V в. обычно являлись простыми портретами; большая часть образцов VI в. изображают консула во главе собрания в честь его вступления в должность. Более 30 диптихов принадлежали известным консулам; некоторое количество анонимных диптихов также, вероятнее всего, были консульскими. Не известно, все ли консулы издавали диптихи и кому они их, как правило, вручали. Гай Аполлинарий Сидоний (ep. 3.6.5–6) сообщает, что диптихи раздавались друзьям и родственникам; диптих Юстиниана (521 г.) и Филоксена (525 г.) включает посвящение сенату или отдельным его членам. Надписи обычно выполнялись на латыни, иногда по-гречески, хотя это обстоятельство не обязательно связано с местом их изготовления. Значительное сходство иконографии и техники исполнения различных диптихов показывают, что существовали специальные мастерские, которые выполняли подобные работы и выпускали костяные пластины различного назначения (Cutler A. // Byzantion 54 (1984) 75–115). Значительное количество сохранившихся консульских диптихов выдают серийное производство. Внутренняя поверхность диптихов обрабатывалась так же, как и поверхность обычных таблиц для письма, однако трудно сказать использовались ли такие большие костяные пластины (диптих Апиона, к примеру, был размером 41 на 16 см.) для письма и покрывались ли воском. Многие консульские пластинки использовались заново в средние века для христианских целей. Эти таблицы очень важны для современных исследователей, так как нередко точно датируются по имени должностного лица, на них начертанном.

Пятичастные диптихи. Изготавливались только из кости. Они объединялись вместе и в результате образовывали конструкцию из пяти таблиц, соединенных вместе скобообразным соединением. Каждая группа из пяти таблиц в результате формировала лист размером примерно 35 на 30 см. Если в этот ряд включить императорские диптихи, то можно насчитать 13 образцов подобных изделий, некоторые из которых сохранились фрагментарно. Датировка этих диптихов не точна, не вполне ясно мы представляем и их назначение. На одном из них изображены какие-то официальные лица, а на другом – консул (Delbrück, infra., n. 47), однако этих данных явно не достаточно, чтобы согласиться с Дельбрюком, что на диптихе изображен процесс получения консулом кодицилов (codicilli). Большая часть образцов, датируемых VIVIII в., носит выраженный христианский характер: на центральной пластине изображались Христос, Богородица, Агнец Божий или крест, а на остальных – различные евангельские сцены. Некоторые из них могли изначально изготавливаться в качестве книжных обложек (Steenbock F. Der kirchliche Prachteinband im frühen Mittelalter. Berlin, 1965: 11–21).

«Императорские» диптихи являются вариантом пятичастных диптихов, на центральной пластине которых изображены император или императрица. Ни одного образца не сохранилось в исходном виде, однако в нашем распоряжении находятся 12 фрагментов, принадлежащих различным образцам. Считается, что они были изготовлены в VVI вв. На боковых пластинах обычно изображались различные высокопоставленные лица, на верхней – бюст Христа или персонификация Константинополя, а на нижней – варвары, несущие дары. Можно предположить, что эти диптихи выражают идею вечной победы, что подтверждается некоторыми надписями на них. На основании одного образца, содержащего cursus honorum одного анонимного консула, Дельбрюк (Delbrück, infra., n. 49) высказал предположение, что подобные диптихи могли подноситься консулами императору в ознаменование их вступления в должность.  H. Thümmel (BS 39 (1978) 196–206), напротив, думает, что такие диптихи преподносились императором должностным лицам, а образцы и христианской символикой указывали на божественное благоволение по отношению к церковным чиновникам, исполняющим свои обязанности (см. так же Барберини, таблицы из слоновой кости из).

Лит. Leclercq H. // DACL 4.1: 1094–1170. Wessel K. // RBK 1: 1196–1203. Cameron Al. Pagan Ivories and Consular Diptychs // 7th BSC Absrtacts (1981) 54. Delbrück 1929. Goldschmidt A. Mittelstücke fünfteiliger Elfenbeintafeln des VI.–VII. Jahrhunderts // JbKw 1 (1923) 30–33.

 

ДИПТИХИ, ЛИТУРГИЧЕСКИЕ – списки имен, живых и мертвых, которые произносились дьяконами во время евхаристии. Эта практика засвидетельствована с V в. В Константинопольской церкви составлялось два отдельных списка, причем список мертвых также подразделялся на списки мирян и членов клира, в который были внесены все епископы Константинополя в хронологическом порядке. Достаточно рано диптих превратился в средство политической борьбы. Уже в 451 г. было запрещено «читать с алтаря» имена участников «разбойничьего» Эфесского собора. Из списка нередко исключались имена императоров, пап и епископов и восстанавливались только после достижения соответствующих договоренностей о примирении.

Иногда начертанные на двойных таблицах из слоновой кости, диптихи могли носить локальный характер, отражая, например, только сирийскую местную традицию, и включая имена местных церковных деятелей, или общецерковный, включая имена иерархов дружественных церквей, или же совмещать два списка в одном диптихе. Византийские диптихи как правило были именно смешанного типа и произносились дьяконом во время анафоры, а не перед ней, как это было принято в сирийской церкви.

Лит. Stegmüller O. // RAC 3: 1145–48. Winkler G. Die Interzessionen der Chrysostomusanaphora in ihren geschichtlichen Entwicklung // OrChrP 37 (1971) 363–77.

 

КОДЕКС – преобладающий в Византийский период (и до современности) тип книги. Кодекс состоит из папирусных, пергаментных или (позже) бумажных тетрадей. Листы предварительно разлиновывались для удобства письма. Исписанные тетради впоследствии сшивались и переплетались (см. переплет книжный). В отличие от свитка, кодекс мог вместить больше текста, поскольку для письма использовались обе стороны листа. Кроме того, кодекс удобнее свитка, так как его можно открыть на любой странице. До нашего времени дошли как богато иллюстрированные кодексы (см. книжные иллюстрации) и роскошные издания классиков, так и бухгалтерские книги, и аннотированные копии, подготовленные учеными для собственного употребления.

Вероятно, кодексы первоначально получили распространение у римских купцов в качестве записных книжек, сам же термин изначально использовался для скрепленных вместе навощенных дощечек (codices), широко используемых в античности. Вероятно, новый формат первыми оценили путешественники, в том странствующие христианские проповедники. Во всяком случае, начиная со II в. кодексы с текстом писания получили особое распространение среди христиан. Евсевий Кесарийский упоминает о том, что император Константин распорядился изготовить 50 кодексов Библии для использования в Константинополе во время литургии. С третьего века кодекс практически вытеснил свиток. Это привело к значительным изменениям культурного характера. Именно распространение кодексов привело к возникновению и быстрому распространению массивных реферативных сборников энциклопедического характера, таких как своды гражданского права, выполненные в Константинополе в VVI вв. Новый формат позволил художникам создавать миниатюры, занимающие целый лист.

Лит. Atsalos B. La terminologie du livre-manuscrit à l’époque byzantine. Thessalonike, 1971: 88–128; Roberts C.H., Skeat T.C. The Birth of the Codex. London, 1983; MacCormick M. The Birth of the Codex and the Apostolic  Life-Style // Scriptorium 39 (1985) 150–158.

 

КОДИКОЛОГИЯ – термин, впервые предложенный А. Дайном (Dain A. Les manuscrits. Paris, 1949: 71–86), в качестве аналога немецкого термина Handschriftenkunde («исследование рукописей»). Дайн считал, что кодикология как отдельная дисциплина должна заниматься изучением истории отдельных рукописей и их собраний как целого, исследованием их в том виде и месте, в каком они находятся ныне, равно как и составлением каталогов и различных указателей (2-е издание: Dain A. Les manuscrits. Paris, 1964: 77). Иными словами, кодикология занимается книгами после того, как они были изготовлены. Однако в скором времени термин приобрел иное значение: исследование античных écrits, но не écriture (Masai F. // Scriptorium 10 (1956) 286–292), то есть, изучение рукописных книг скорее как археологических объектов, нежели литературных произведений. По-немецки это называется Buchwesen – изучение структуры книги. Так кодикология стала разделом палеографии.

Задачей кодикологии является изучение размена книги, ее материала (папируса, пергамена или бумаги), физических характеристик чернил и других знаков, разлиновки, структуры (тетради, их сигнатуры, соединение, изначальный переплет и его реставрация), отметок о принадлежности и тому подобных особенностей конкретной рукописи, отражающих историю ее путешествия во времени и пространстве. В результате таких исследований часто оказывается возможным установить место и время производства или реставрации рукописи (изготовление ее в определенном скриптории и принадлежность ее к той или иной библиотеке). Использование неологизма «кодикология» оправдано по той причине, что в современных исследованиях наметилась тенденция уделять все больше внимания книге как объекту материальной культуры, что отличает их от традиционной палеографии, склонной рассматривать книгу как бы в культурном вакууме.

Лит. PGEB (Paris, 1977) 27–91; Rouse R.H., Rouse M.A. DMA 3: 475–78; Griechische Kodikologie und Textüberlieferung, ed. D. Harlfinger. Darmstadt, 1980; Cavallo G. Le tipologie della cultura nel riflesso delle testimonianze scritte // SettStu 34 (1988) 467–529.

 

КОЛОФОН – буквально «завершение» или приписка в рукописях (как правило, в конце), сообщающая о месте и дате ее составления, а иногда упоминающая имя писца. Колофоны являются не только основным источником информации о переписчиках, но также содержат важные сведения о социальной и политической истории, просопографии, экономике и технологии производства и торговли книгами (ценах на книжную продукцию, плате переписчикам, времени, необходимом для копирования рукописи и т.д.). Благодаря колофонам мы узнаем о центрах производства книг (скрипториях). Даты и места изготовления, упомянутые в колофонах, важны для исследования истории развития греческого письма (в основном минускульного) и особенностей регионального производства книг. Однако греческие колофоны как правило менее информативны, чем сирийские и армянские.

Лит. Treu K. Griechische Schreibernotizen als Quelle für politische, soziale und kulturelle Verhältnisse ihrer Zeit // Bbulg 2 (1966) 127–143, repr. in Harlfinger, Kodikologie, 310–336. Treu K. Byzantinischer Kaiser in den Schreibernotizen griechischer Handschriften // BZ 65 (1972) 9–34. Euangelatou-Notara Ph. “Semeiomata” Hellenikon kodikon. Athene, 1978, rev. Hunger H. // JÖB 36 (1986) 370–372.

 

ЛЕММА, обозначение (иногда встречающееся еще в античности) заголовка, обычно помещаемое в начало работы или главы. Часто написана шрифтом, отличным от основного текста (так в рукописях, написанных минускулом, леммы могут быть написаны унциалом и наоборот), и другими чернилами (обычно, красными). Нередко копиисты опускали леммы (и начальные буквы) к тексту, так что он копировался без заглавия (anepigraphos) до тех пор, пока новый копиист не придумывал новое.

Обычно в лемме указывалось имя автора (иногда, лишь формула ton autou, «того же», что может вводить в заблуждение) и детали о содержании, поводе написания и (особенно в письмах) об адресате. Иногда содержание леммы является единственным источником наших сведений об авторе и историческом контексте сочинения, так как византийские сочинения редко содержат подобные сведения. С другой стороны, надежность сведений, заключенных в леммах, часто вызывает сомнения, поскольку они составляются (кроме автографов) не авторами. Время от времени встречаются случаи псевдэпиграфии; рукописи приписывались известным людям нередко для того, чтобы повысить их ценность за счет известности автора.

Лит. Kresten O. Phantomgestalten in der byzanti­nischen Literaturgeschichte // JÖB 25 (1976) 207–92. Hunger H. Minuskel und Auszeichnungsschriften im 10.– 12. Jahrhundert // PGEB 201–20.      

 

МИНУСКУЛ, шрифт, используемый примерно с 800 г. для копирования рукописей. Он был разработан в VII или VIII в. Старейший минускульный манускрипт – это Евангелие Успенского, датируемое 835 г. В книжном производстве минускул имел такие преимущества перед унциальным письмом как большую компактность и более высокую скорость письма, комбинирование букв с помощью лигатур и (позднее) аббревиатур. Использование ударений и диакритик (сначала время от времени, позже регулярно) привело к большей разборчивости и к более достоверным текстам. В IXX вв. он служил для транслитерации (metacharakterismos) греческих унциальных рукописей, включая античные работы: примерами metacharakterismos являются рукописные книги, заказанные Арефой Кесарийским, например, рукопись Евклида 888 г. (Oxford, Bodl. DOrville 301), или Платона 895 г. (с Патмоса, ныне Oxford, Bodl. Clarke 39). Гипотеза о том, что минускульный шрифт появился в Студийском монастыре в Константинополе, была встречена со скепсисом N. Wilson (1983: 66). Новые синайские находки (1975 г.) предполагают, что ранняя форма минускула широко использовалась в Палестинском регионе между 800 и 850 гг.

Минускульный текст не разделялся на слова; писали на четырех параллельных линиях с чертами, выступающими вверх и вниз. Из типичных особенностей раннего минускула можно упомянуть (1) угловые придыхания (в форме усеченной эты); (2) iota adscriptum (то есть, написанная на строке вслед за предыдущей буквой), черта, которая продолжала присутствовать до XI в.; и (3) написание букв на главной строке (позднее буквы писались под строкой). Уже к концу IX в. буквы маюскула, например, гамма и каппа, были снова введены в минускул, сначала в конце строк. H. Hunger предложил термин «жемчужный шрифт» (pearl script) для характеристики стиля минускулов, которые особенно характерны для рукописей X и XI вв. (Hunger H. // PGEB: 202). В XII в. распространение циркумфлексов и некоторых букв изменило вид исписанной страницы. Во второй половине XIII в. была введена курсивная форма минускула (которую N. Wilson назвал стилем бета-гамма, а H. HungerFettaugenmode [«капля жирного шрифта»]), наряду с традиционным или архаизирующим минускулом, который имитировал образцы XI в. Книжный шрифт XIV в. характеризуется более каллиграфическим стилем, называемым Хунгером (Hunger) «стилем Метохита» из-за роскошного стиля рукописей, содержащих работы этого автора (например, Wien, ÖNB phil. gr. 95), и развитием стиля Одигона. Самые ранние греческие печатные книги (а также в значительной степени современные) приняли за образец буквы минускула XV в.

Лит. Lake K. & S. Dated Greek Minuscule Manuscripts to the Year 1200. 10 vols. Cambridge, Mass., 1934–1939. Devreesse 1954: 30–35. Hunger 1973: 94–107. PGEB: 139–165, 175–180, 191–199, 221–239, 283–290, 303–321. Гранстрем Г. К вопросу о византийском минускуле // ВВ 13 (1958) 222–245. Mazzucchi C.M. Minuscole corsive e librarie // Aegyptus 57 (1977) 166–189.

 

ПЕРЕПИСЧИК (kalligraphos, букв. «тот, кто красиво пишет»), копиист рукописи текста. Колофоны – наш единственный источник информации о переписчиках: первый переписчик имеющего кодекса, который упоминается по имени – это Николай, который скопировал Успенскую книгу Евангелий, датируемую 835 г. Кроме переписчиков, известных только по имени и статусу (например, монах или священник), некоторые хорошо известные авторы работали копиистами или оставили нам автографические рукописи или схолии (например, Арефа Кесарийский, Евстафий Фессалоникийский, Максим Плануд, Никифор Григора). A. Cutler, основываясь на Vogel-Gardthausen (BZ 74 [1981] 328–334), подсчитал, что в XXI вв. 50 процентов переписчиков были монахами; он заключил, что впоследствии доля монахов среди переписчиков уменьшилась (до 16 процентов в XV в.), будучи замещенной возрастающей долей мирских переписчиков (39 процентов в XV в.). В документах упоминаются лишь несколько переписчиц, таких как Феодора Раулена и Ирина, дочь переписчика Феодора Агиопетрита (Carr A.W. // Scriptorium 35 [1981] 287–290). Некоторые переписчики специализировались в тахиграфии или на определенных видах рукописей; например, Иоасаф XIV в., из монастыря Одегон, копировал преимущественно Новый Завет и литургические кодексы. Иногда переписчик мог также рисовать миниатюры (BuchthalBelting 1978: 54).

Чтобы скопировать рукопись в 350 листов, переписчику требовалось около четырех месяцев (Devreesse 1954: 50); в IXX вв. Арефа платил 13–20 номизм за копирование несколько более объемных книг. Известно, что копиист X в. зарабатывал 900 номизм за 28 лет работы (Synax.CP 727.40f). В стихотворных колофонах переписчики нередко сетуют на сложность поставленной перед ними задачи и свою недостаточную подготовку (см. Скромности топос), трудности копирования текста и выражают свою радость по выполнении задания. Житие Михаила Малина (p.566f) рассказывает о переписчике, который так сильно утруждал себя при переписке книги, что претерпел обширное кровоизлияние. Устав Феодора Студита включал список наказаний для небрежных монастырских переписчиков (PG 99: 1740BD).

Лит. Vogel M., Gardthausen V. Die griechischen Schreiber des Mittelalters und der Renaissance. Leipzig, 1909; rp. Hildesheim, 1966. Gamillscheg–Harlfinger 1981. Reynolds L.D., N.G. Wilson Scribes and Scholars2. Oxford, 1974.

 

ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ. В период античности и раннего средневековья писцы обычно держали восковую таблицу или свиток папируса на коленях. Лишь на немногих ранних иллюстрациях писец изображается за письменным столом. Напротив, стол (нередко одновременно обеденные и письменный) становится стандартным элементом на византийских миниатюрах писцов, в особенности, евангелистов (см. Евангелистов портреты). В нижней части стола иногда располагаются полки, на которых лежат свитки, кодексы и письменные принадлежности. В некоторых случаях письменные принадлежности (перья, чернила, ножницы и пемза) лежат на столе. Обычно на столе лежит раскрытый кодекс или свиток. Евангелисты обычно изображаются пишущими или приготавливающимися к письму, либо держащими другую книгу на коленях, как будто сравнивающими текст их двух книг. Стол, на который помещались книги в церквях и других местах, обычно назывался analogion (более старая форма analogeion); такие столы всегда упоминаются в связи с чтением, а не писанием (cf., e.g., De cer. 760.14; pseudoKod. 189.15, 222.4).

Лит. Hunger H. // RBK 2: 474–77. Metzger B.M. When Did Scribes Begin to Use Writing Desks? // 11 CEB (München, 1960) 355–62.            

 

ПОДДЕЛКА, ЛИТЕРАТУРНАЯ – произведение, имя действительного автора которого не соответствует имени, указанному в нем. Следует различать средневековые и современные литературные подделки. Последние были продуктом творчества ученых (в основном XVI – начала XIX вв.) и либо приписывались знаменитым отцам церкви (напр., Harnack A. Die Pfaffschen Irenaus-fragmente als Falschungen Pfaffs nachgewiesen. Leipzig, 1906), либо были анонимными, как фрагменты «Toparcha Gothicus». В Средневековье объектом литературных мистификаций становились как юридические документы (законы и пр.), так и литературные произведения. В Византии подделки обычно вдохновлялись религиозной ревностью, необходимостью опровергнуть взгляды еретиков и поддержать взгляды автора, пользуясь авторитетом апостолов или отцов церкви. Также они предпринимались тогда, когда автор хотел добиться более широкого прославления местного святого или мученика, о котором было мало сведений. Кроме того, могли преследоваться интересы государства, общественных институтов (напр., папства) или дворянского рода; при издании вымышленных монастырских уставов играли роль экономические интересы.

Виды подделок различались от довольно скромных изменений и интерполяций текста источника, псевдо-переводов (Speyer W. // JbAChr 11–12 [1968–69] 26–41), подложных цитат во флорилегиях, подложных prooimia до поистине оригинальных работ, апокрифов, житий святых апостольских времен, якобы написанных их учениками (напр., Панкратий Таорминский), творчества под псевдонимом и подложных протоколов авторитетных собраний официальных лиц. Автор текста-подделки мог даже подражать старинному типу почерка (Ryden L. // DOP 32 [1978] 132–34). Среди наиболее знаменитых античных и средневековых подделок – Historia Augusta, труды псевдо-Дионисия Ареопагита, Творения Апостолов и «Константинов Дар». Авторство многих работ приписывалось знаменитым писателям (некоторые – нескольким различным писателям); другие же появлялись под неизвестными публике именами, но описание событий в них содержало хронологические анахронизмы.

Лит. Speyer W. Die literarische Fälschung im heidnischen und christlischen Altertum. München 1971. Bardy G. Fauz et fraudes littéraires dans l’antiquité chrétienne // RHE 32 (1936) 5–23, 275–302. Kresten O. Phantomgestalten in der byzantinishcen Literaturgeschichte // JÖB 25 (1976) 207–22. Dolger 1956: 384–402. Vranoussi E. Note sur quelques actes suspects ou faux de l’époque Byzantine // PGEB 505–10. Tulier A. Remarques sur les fraudes des Apollinaristes et des Monophysites // Texte und Textkritik. Berlin, 1987: 581–90. Gray P. Forgery as an Instrument of Progress: Reconstructing the Theological Tradition in the Sixth Century // BZ 81 (1988) 284–89.

 

РУКОПИСНАЯ ТРАДИЦИЯ, термин, обозначающий систематическое описание связи между различными сохранившимися копиями того или иного текста. Рукописная традиция исследуется для того, чтобы приблизиться, насколько это возможно, к исходному тексту, а также выяснить историю копирования и редактирования текста в византийский и последующий пост-византийский период. Оригиналы как правило не доходят до нас, за исключением чартеров и подобных документов, и случайных автографов некоторых византийских авторов. Исследование состоит в элиминировании тех рукописей, которые оказываются прямой или косвенной копией других дошедших до нас рукописей; затем строится «фамильное древо» или стемма, которая позволяет совершить коллацию параллельных мест, проясняющих текст, а также реконструировать исходный текст или архетип всех сохранившихся рукописей.

Некоторые тексты сохранились в почти идентичных копиях, различающихся незначительными вариантами и ошибками переписчиков; другие имеют сложную текстуальную традицию, в которой находят отражение различные авторские версии, а также последующие изменения, внесенные позднейшими редакторами и копиистами (в этом случае говорят о вариантных рецессиях или редакциях). Документ может дойти до нас в оригинальной версии, в официальной копии, близкой к оригиналу, в приватных и часто значительно более поздних копиях (текст которых мог быть сознательно «улучшен»), а также в парафразах в составе нарративных источников. Надписи также часто доходят до нас лишь в поздних копиях или парафразах. Косвенная рукописная традиция включает в себя переводы на иностранные языки, нередко выполненные с более древних и сохранных рукописей, нежели сохранившиеся греческие оригиналы, катены и цитаты; полемические сочинения часто оказываются единственным источником наших знаний о «нонконформистских» сочинениях, затем уничтоженных или утраченных. Результаты изучения рукописной традиции обычно представляются в виде stemma codicum, списка рукописей, которые можно элиминировать, и критического аппарата, в котором указываются разночтения, важные для реконструкции текста.

Лит. Pasquali G. Storia della tradizione e critica del testo. Florence, 1952. Groningen B.A. van. Traité d'histoire et de critique des textes grecs. Amsterdam, 1963. Dain A. Les manuscrits. Paris, 1964. Geschichte der Textüberlieferung der antiken und mittelalterlichen Literatur, Bd. 1, hrsg. H. Hunger. Zürich, 1961: 423–510. Diller A. Studies in Greek Manuscript Tradition. Las Palmas, 1983.                             

 

СКРИПТОРИЙ, центр изготовления книг. Приписывание византийских книг скрипториям основывается на палеографических и кодикологических свидетельствах; однако, частично благодаря недостатку материала, наши знания о византийских скрипториях гораздо меньше, нежели о западных центрах. Наиболее известные скриптории расположены в монастырях, таких как Студий, где устав Феодора Студита включал правила для переписчиков (PG 99: 1740BD). Протокаллиграф распределял работу; монахи копировали образцы в quires. Многие из рукописей, копируемых в Студии (аскетические труды, правила основателя, литургические книги, монашеская литература и комментарии на Писания) предназначались для использования студитскими монахами (Каврус Н.Ф. // ВВ 44 [1983] 98–111). Другие монастырские скриптории принимали заказы от внешних клиентов; некоторые специализировались на определенных типах рукописей, например, роскошных литургических кодексах в монастыре Одегон в Константинополе. Скриптории часто существовали в таких константинопольских монастырях как Продром в Петре и Евергетис. Скриптории вне столицы включали скрипторий в монастыре Продрома на горе Меникион или на горе Афон, особенно в Лавре, Ивероне (Irigoin J. // Scriptorium 13 [1959] 195–204) и Филофеу.

Существование императорского скриптория засвидетельствовано уже в царствование Констанция II, который заказывал переписчикам копировать произведения античной греческой литературы (Lemerle 1986: 58f). При Константине VII также засвидетельствован императорский скрипторий (Irigoin J., supra 177–181). Наиболее известный частный скрипторий был у анагноста Феодора Агиопетрита, который около 1300 г. специализировался (возможно в Фессалонике) на производстве литургических рукописей, особенно рукописей Нового Завета (Nelson R.S. // JÖB 32.4 [1982] 79–85).

Украшение рукописей также помогает установить и понять характер скриптория. Некоторые скриптории, такие как в монастыре Студий в XI в., содержали проживающих тут же иллюминаторов, как можно заключить из подписей и иллюминаций. Многие, однако, работали с независимыми внешними иллюминаторами. Часто, если собрать вместе рукописи, родственные по почерку, их украшение различается, и наоборот – как демонстрируют рукописи XXIV вв. (Nelson R.S. // The J. Paul Getty Museum Journal 15 [1987] 58f). Например, переписчик Иоасаф из монастыря Одегона в XIV в. работал с различными иллюминаторами (Buchthal H. Art of the Mediterranean World AD 100 to 1400. Washington, D.C., 1983: 157–170).

Лит. Irigoin J. Centres de copie et bibliothèques // Books and Bookmen 17–27. Politis L. Quelques centers de copie monastiques au XIVe siècle // PGEB 291–302. Dufrenne S. Problèmes des ateliers de miniaturistes byzantins // JÖB 31 (1981) 445–470. Fonkić B.L. Scriptoria bizantine // RSBN 17–19 (1980–1982) 73–118.

 

ТАБЛИЦЫ ДЛЯ ПИСЬМА (pixia, pinakidia) из слоновой кости или, чаще, из древесины цитрусовых, известные с античных времен, в Византии, по-видимому, использовались вплоть до XIV в., что подтверждается изображением такой таблицы в сцене воспитания св. Николая. Они могли представлять собой один лист или панель, диптих или несколько таблиц, соединенных в формате concertina, и переплетенных веревочками (Bowman A.П.K. // ZPapEpig 18 [1975] 240–42). Полиптих подобного рода держит на коленях нотариус на диптихе Руфина Пробиана, ок. 400 г. (Volbach 1976a, no.62). Записи, как официальные, так и частные (см. Альбертини, таблицы), выполнялись либо чернилами непосредственно на поверхности таблиц, либо выдавливались с помощью стило на предварительно навощенной поверхности; приспособления для нанесения воска на таблицу описывается в житии Нила из Россано (AASS сентябрь 7: 273A).

Полный набор таких приспособлений был обнаружен на Эсквилинском холме в Риме. Таблицы из слоновой кости стоили дорого. Августин (послание 15.1), например, просит своего корреспондента вернуть ему его tabellae eburneae. Такие таблицы считались хорошим подарком, как об этом сообщается в письмах Либания.

Лит. Gardthausen 1911–1913/1: 126–32. Bull R., Moser E., Kühn H. Vom Wachs. Bd. 1. Frankfurt am Main, 1959, 792–94. Cabrol F. // DACL 4.1 (1920) 1045–94.

 

ТЕКСТУАЛЬНАЯ КРИТИКА применялась как к священным/богословским, так и к языческим классическим текстам. Пред- и протовизантийскими представителями библейской экзегетики высокого уровня являются Ориген и Иероним. Текстуальная критика получила мощный импульс во время богословских диспутов, как, например, в VI в., когда аутентичность псевдо-Дионисия Ареопагита было оспорена Ипатием Эфесским, и особенно во время иконоборческого спора, когда изготовлялся и, частично, отвергался ряд подделок и интерполяций. Текстовые исследования раннего периода были, однако, скорее идеологическими, нежели филологическими; даже Фотий, имея дело с проблемой подделок (Orth E. // Photiana 1 [Leipzig, 1928] 120f), применяет скорее стилистические, нежели чисто филологические критерии. Мы должны постулировать, однако, практику некоторой текстуальной критики в течение IX и X в., в период транслитерации и накопления текстов (например, «Палатинская антология»). J. Koder (JÖB 15 [1966] 182) предположил, что Никита Стефат использовал принципы текстуального анализа, введя исправления, основанные на размере, когда редактировал гимны Симеона Нового Богослова; эта гипотеза, однако, остается спорной (Каждан А. // ВВ 34 [1973] 286). P. Maas (Kleine Schrften. München, 1973: 519) считает Евстафия Фессалоникийского текстуальным критиком высокого уровня – гипотеза, опровергнутая Wilson (infra 201f).

В отношении текстуальных исследований некоторых профессиональных филологов, Максима Плануды, Фомы Магистра, Мануила Мосхопула и особенно Дмитрия Триклиния, свидетельства гораздо более определенны. Эти авторы понимали необходимость использования нескольких рукописей для издания произведений (идея, выраженная уже Иоанном Цецем) и правильных метрических принципов для восстановления поврежденных строк Пиндара, трагиков и Аристофана; некоторые «поправки» были крайне удачными и сохранились в современных изданиях; другие были безнадежными ошибками. Не всегда ясно, какие исправления принадлежат византийским критикам, а какие почерпнуты из античных работ, ныне утраченных.

Лит. Wilson 1983: 230–264. Hunger 1978/2: 59–77. Schartau B. Observation on the Activities of the Byzantine Grammarians of the Paleologian Era // Cahiers de l’Institut du Moyen-Age grec et latin 4 (1970) 3–34.

 

ТРАНСЛИТЕРАЦИЯ ТЕКСТОВ, т.е., переписывание унциальных рукописей новым шрифтом (минускулом), имевшее место преимущественно в IX и X вв. Ни точная дата начала транслитерации, ни место ее происхождения не установлены вполне. Первая точно датируемая минускульная копия – это книга евангелий Успенского 835 г., но Wilson (infra 66) считает, что собрание астрономических текстов в Лейдене (Universiteitsbibliothek B.P.G. 78) написано между 813 и 820 г. Предполагалось, что местом изобретения минускула был монастырь Студий, но эта гипотеза базировалась на случайном свидетельстве. Тем не менее, именно в Константинополе, вероятно, началась транслитерация.

Трудно установить историю транслитерации, поскольку многие рукописи были утрачены, а другие не датированы. Dain (infra 127) считает, что Новый Завет был первым типом транслитерировавшихся книг, но в IX в. византийцы продолжали изготовлять некоторые унциальные рукописи Нового Завета (например, так называемое Евангелие Коридефи). Самая ранняя датируемая минускульная рукопись Ветхого Завета – 914 г. (Athens, Nat. Lib. Suppl. 614), в то время как так называемая псалтирь Успенского 862 г. (Rahfls 1914: 224f) все еще написана унциальным рифтом. Литургические тексты продолжали изготовляться унциальным шрифтом, как и некоторые произведения отцов церкви (копия псевдо-Дионисия, посланная во Францию в 827 г., была все еще унциальная), в то время как другие патристические произведения были транслитерированы еще в IX в. (например, Vaticanus gr. 503, содержащая «Панарион» Епифания Кипрского). Научные рукописи (например, Птолемея, Евклида, и собрания математических, астрономических и медицинских текстов) были среди произведений, транслитерированных в IX в., как и некоторые трактаты по философии, включая Аристотеля и Платона. Мирская литература (поэты, трагики, историки) была перенесена на минускул немного позже (X в.) за исключением Гомера (существует минускульная рукопись Гомера IX в.). Процесс транслитерации оставил явные признаки в сохранившихся текстах (например, ошибки, проистекающие из неправильного понимания унциальных букв со стороны переписчиков, совершавших транслитерацию в минускул).

Лит. Wilson 1983: 65–68, 85–88, 136–140. Dain A. Les manuscrits2. Paris, 1964: 124–133. Lemerle 1986: 125–136. Geschichte der Textüberlieferung der antiken und mittelalterlichen Literatur. Ed. Hunger H. 2 vols. Zürich, 1961–1964.

 

УНЦИАЛ, или маюскул – последний термин многие исследователи ныне предпочитают, в особенности G. Cavallo и H. Hunger, стандартное название типа письма, используемого почти исключительно для написания рукописных книг, начиная со второй половины IX в. и вплоть до распространения минускула. Унциал использовался также в надписях. Буквы по большей части те же, что и современные заглавные греческие буквы. Отдельные буквы не соединены, равной высоты и, за редким исключением, помещаются между двумя линиями. В ранних унциальных рукописях слова не отделяются и не содержат диакритики. Лучшие образцы этого письма получили название «библейского унциала», благодаря наиболее знаменитым ранним кодексам Библии IV в. (Alexandrinus, Sinaiticus, Vaticanus). Большая часть букв этого письма могут быть вписаны в квадрат, подобно латинским capitalis quadrata. Кроме этого идеального типа развилась три других важнейших (и поздних) варианта унциала: так называемый копский унциал (ныне обычно называемый александрийским, по центру его распространения), прямой оживальный (или стрельчатый) унциал и наклоненный оживальный унциал, два последние с региональными вариантами: итало-греческий, палестинский и константинопольский.

По мере развития минускула в качестве основного книжного письма ок. 800 г., унциал начал использоваться реже, в основном в специальных целях. В светских текстах он теперь используется исключительно для написания значимых частей текста (отсюда термин Хунгера "Auszeichnungsmajuskel" для того, что обычно называется полу-унциалом [полуустав в русской традиции]), таких как заголовки (леммы), оглавление (pinakes), маргинальные заметки и др. Для этих целей нередко использовался александрийский унциал. Для написания целых книг унциал продолжали использовать лишь в религиозных сообществах (обычно, прямым шрифтом, вплоть до XI в.); в результате книги, написанные унциалом, приобрели дополнительное символическое значение, как ассоциируемые со священными текстами.

Лит. Hunger 1973: 80–86. Idem. Epigraphische Auszeichnungsmajuskel // JÖB 26 (1977) 193–210. Cavallo G. Ricerche sulla maiuscola biblica. Flor­ence, 1967. Idem. Funzione e structure della maiuscola greca tra i secoli VIII–XI // PGEB 95–137. Crisci E. La maiuscola ogivale diritta // Scrittura e civiltа 9 (1985) 103–45.

 

ФОЛИО (от лат. folium, греч. phyllon, «лист») – лист свитка, величина которого равняется одной половине сложенного листа (bifolium или unio) пергамента или бумаги. В византийских манускриптах обычно номер страницы проставлен только на первой стороне листа (то есть на правой стороне, или «recto», а не на левой стороне, или «verso»). Во многих случаях нумерация вообще отсутствует (в большинстве случаев страницы нумеровались  позднее времени написания, последующими владельцами рукописи или библиотекарями). Поэтому в современных ссылках на манускрипты нумерация фолио обычно обозначается добавлением слов «recto» или «verso» (сокращенно «r» или «v»), напр. fol. 31r или 31v. Как правило, восемь фолио (folia), или четыре листа составляют свиток.

 

STEMMA CODICUM (генеалогия рукописей), средства доказательства взаимосвязей между сохранившимися рукописями данного текста, для того чтобы прояснить их зависимость от архетипа (общего прототипа) и оригинала. Метод состоит в группировке рукописей по кластерам (редакциям) на основании их сходства (опознание общих ошибок является важным средством установления этого сходства) и в представлении их как «ветвей», расходящихся от архетипа. Хронология рукописей также является ключевым моментом в установлении стеммы, хотя старейшие рукописи не обязательно «лучше», то есть, ближе к архетипу. Стемма направлена на реконструкцию авторского текста (необязательную в тех случаях, когда сохранился автограф) и отслеживание, хотя и гипотетическое, его судьбы: так, на основании своей стеммы, J.L. van Dieten предположил, что сохранилось два последовательных наброска «Истории» Никиты Хониата, а J. Koder высказал предположение, что гимны Симеона Нового Богослова претерпели стилистическое псевдо-улучшение после того, как Никита Стифат подготовил их издание вскоре после кончины своего наставника.

Этот метод едва ли применим к народному литературному творчеству, при котором текст существенным образом модифицировался, частично устной традицией: так, мы не можем установить стемму «Дигенеса Акрита», но должны иметь дело с отдельными и большей частью независимыми версиями (не редакциями). В меньшей степени тот же самый феномен можно наблюдать в передаче популярных романов о рыцарстве и в развитии гимнографии и хронографии (невозможно установить стемму семейства хроник Симеона Логофета из-за того, что рукописи являются скорее авторскими версиями, нежели списками).

Лит. Maas P. Textual Criticism. Oxford, 1972. Pasquali G. Storia della tradizione e critica del testo2. Florenzia, 1952. Neograeca medii aevi. Ed. Eideneier H. Köln, 1986. Beck H.-G. Überliefefungsgeschechte der byzantinischen Literatur // Hunger H. et al. Geschichte der Textüberlieferung der antiken und mittelalterlichen Literatur. Vol. 1. Zürich, 1961: 423–510.

 

ЭСТЕТИКА. Эстетические принципы византийской культуры хорошо видны как в литературных произведениях (прежде всего, таких жанрах как экфрасис, эпиграмма и литературные портреты), так и в произведениях изобразительного искусства. В экфрасисе сохранился античный принцип, предписывающий рассматривать любое произведение искусства как имитацию природы, в результате даже в иконографии подчеркивалось сходство с оригиналом (например, икону того или иного святого зачастую считали его портретом). В то же время теория о том, что телесная красота является всего лишь отражением абсолютной божественной красоты, вступала в противоречие с таким натуралистическим подходом. Основной задачей искусства считалось отражение вечного, а не эфемерного. В результате оно концентрировалось на изображении человека (на фоне стандартного ландшафта), на наиболее одухотворенных элементах человеческого тела (лице и прежде всего глазах), на стабильности (в то время как движение и беспорядочные жесты были знаком варварства), фронтальности (причем сзади изображался только дьявол и враги). В такой церемониальной позе сам человек скорее оказывался подобием статуи, нежели статуя копией живого человека. В литературных портретах человек также описывался скорее как соединение разных частей (лба, глаз, носа и т.д.), каждая из которых характеризовалась по отдельности, нежели как цельное живое существо.

Идея уникальности отсутствовала. Даже драма распятия и воскресения Христа таинственным образом повторялась в литургии и церковном убранстве. Каждое событие рассматривалось не в определенном историческом контексте, но как элемент вечно повторяющегося цикличного божественного плана, и переход от конкретной историчности к вечному таинству происходил при посредстве символического толкования, прямой ссылки на Писание или классический текст, стилистических параллелей или стереотипных образов и терминологии. Поскольку все события рассматривались в символической или метафорической связи, весь мир воспринимался как одна большая загадка, к решению которой автор и читатель могли прийти только продравшись через смысловые тернии. Поскольку искусство было призвано отразить божественный план, в каждом событии усматривался глубокий смысл, а каждый персонаж оценивался по единой моральной шкале. Искусство прежде всего наставляло и истолковывало, в результате даже самые отдаленные события и образы (даже языческие боги) использовались для утверждения современной политики и идеологии.

Несмотря на такой одноцветный дидактический подход, византийцы ценили то удовольствие, которое могли доставить искусная риторика, богатая лексика, нюансы воображения, описание различных удивительных происшествий и чудес, столкновение противоположностей и неожиданные повороты сюжета. Разумеется, общие эстетические принципы претерпевали историческую эволюцию по мере изменения вкусов, а также зависели от индивидуального стиля и особенностей жанра.

Лит. Michelis P.A. An Aesthetic Approach to Byzantine Art. London, 1955; Mathew G. Byzantine Aesthetics. London, 1963; Maquire H. Art and Eloquence in Byzantium. Princeton, 1981; Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977; Бычков В.В. Византийская эстетика: теоретические проблемы. М., 1977; Лосев А.Ф. История античной эстетики: последние века. М., 1988.

 

ЭТИКА. Размышления на тему этики в Византии часто происходили в контексте обсуждения вопросов морального богословия, в котором христианское откровение служило фундаментальным принципом (напр., для понятий о грехе, добродетели, пороке, дьяволе). Этика в строгом смысле слова как независимое от религии философское исследование, впервые основанное как отдельная дисциплина Аристотелем, существовала и в таком виде, особенно в продолжающемся интересе византийских мыслителей к античной философии. Как и в случае корпуса произведений по логике, этические труды Аристотеля сформировали то ядро, вокруг которого накапливались византийские комментарии, глоссы и парафразы. «Никомахову этику» Аристотеля читали вместе с античными схолиями и со схолиями Аспасия, к которым были добавлены частичные комментарии Михаила Эфесского, Евстратия Никейского и несколько более поздние анонимные византийские комментарии, в целом составив корпус, переведенный на латинский язык Робертом Гроссетестом. Парафраз «Никомаховой этики» был скопирован для Иоанна VI Кантакузина. На основе подобных материалов создавались краткие изложения этики, например, Иоанном Дамаскиным, Михаилом Пселлом и Иоанном Ракендитом.

Другой этической системой, имевшей значительное влияние в монашеских кругах, был стоицизм, как он был представлен в работах Эпиктета, Марка Аврелия и в следующем стоической линии трактате «О добродетелях и пороках» (De virtutibus et vitiis), приписываемом Аристотелю (и переписанном для Арефы Кесарийского) и «Об эмоциях» (Peri pathon), приписываемом Андронику Родосскому, а также в целом ряде популярных морализирующих антологий. Трактат Плифона «О добродетелях» может служить примером этической системы, которая основана на принципах, вдохновленных Стоей.

Менее широкий интерес вызывала этическая теория неоплатонизма, сформулированная в особенности в «Предложениях» Порфирия. Все же предложенное неоплатониками решение (особ. Проклом и Аммонием) проблемы зла – что зло не есть субстанция, но лишь недостаток добра, особенно в форме нравственного уклонения от Бога, и согласование этого решения со свободной волей и божественным промыслом были переняты Пселлом и севастократором Исааком Комнином. Конечно, необходимо отметить, что неоплатонизм уже через Отцов-Каппадокийцев придал византийскому моральному богословию фундаментальную структуру через своею идентификацию этического блага (eudaimonia) как союза с Богом, которого достигают через созерцание посредством очищения души от ее телесного существования.

Аристотелевская этика могла быть включена в эту структуру в том смысле, что, с точки зрения Пселла, самая нижняя ступень добродетелей, «политическая добродетель», имеет дело с рационально организованной и гармоничной жизнью человека как состава из души и тела. Такой тип жизни был обозначен Аристотелем и включал практическую мудрость и гражданские поступки. Более высокие ступени добродетели, очистительная и созерцательная, которые Порфирий добавил к политической добродетели, указывали для Пселла путь, ведущий человека как бессмертную душу за пределы этого мира к достижению более близкого соединения с Богом. Такое же место уделяется этике Аристотеля в христианской жизни Евстратием Никейским. Варлаам из Калабрии предложил в своей «Этике согласно стоикам» (PG 151: 1341–1364) похожее объединение стоической и платонической этики: этика стоиков предписывает идеальную жизнь для человека самого по себе; платоническая этика касается жизни вне этого мира. (См. также поведение).

Лит. Meercken H. The Greek Commentaries on the Nicomachean Ethics of Aristotle in the Latin Translation of Robert Grosseteste, Bishop of Lincoln (1253). Leiden, 1973. Nambrun-Kraskar B. Georges Gémiste Pléthon. Traité des vertus. Athens–Leiden, 1987.

 

БОГОСЛОВИЕ. Эта статья разделена на три части, которые касаются, соответственно, византийского определения богословия, той ветви богословия, которая называется «негативной» или «апофатической», и исторического развития византийского богословия.

Византийское определение богословия. Первоначально термин «богословие» относился к историям о Боге, обработанным в мистическом культе. В аристотелевской и средне-платонической традиции он обозначал науку о высших принципах или демиурге. Обе эти идеи процветали в трояком делении стоической философии: мифическое и политическое богословие с одной стороны, и «естественное» или философское богословие, с другой (Евсевий Кесарийский, «Preparatio evangelica» 4.1.1–4). Но у Оригена (In Ioannem 1.23 [24], ed. Preuschen E. Leipzig, 1903: 30.14) «богословие» принесено в христианскую традицию как учение об истинном Боге и его Мессии, которые недоступны тварным умам (человеческому, ангельскому, демонскому), разве что в конце времен. Апологетическая сила термина часто очевидна и проявляется тогда, когда глагол theologein противопоставляется mythologein (Афанасий Александрийский, PG 25: 40C).

Характерным для литературы IV в. является толкование воплощения Логоса и ниспослание Духа при «экономии» (икономия), как чего-то отличного от theologia. Афанасий подразумевал, что «богословие» относится к имманентной троице (PG 26: 49A), т.е., предмет его исследований – единая сущность Бога, которая превосходит человеческое понимание, и отношение Отца, Сына (Логос) и Святого Духа как трех ипостасей (численно) одной божественной сущности. В этом отношении, богословие более специфически относится к человеческой мысли и речи об (имманентной, а не икономической) Троице, и обозначает высшую форму мистического знания о Боге.

В своем наиболее узком смысле богословие является «чистой молитвой», вдали от всякой усложненности, и, следовательно, лишено образа, мысли или концепции. Оно может восприниматься как чисто умственная деятельность (Евагрий Понтийский, Талласий [около 650 г.], Максим Исповедник); или оно может быть интерпретировано как опыт духовного восприятия видения света (Диадох Фотикийский, Симеон Новый Богослов, Никита Стефат). Это понятие теологии стало господствующим в Византии. Oikonomia, с другой стороны, имеет дело с темами, касающимися христологии и сотериологии, и, таким образом, в противоположность западной традиции, не принадлежит богословию в техническом смысле: «Вещи, о которых говорится в отношении oikonomia, не обязательно надлежит присоединять к вещам, о которых говорится в отношении богословия» (Феодорит Кирский, Eranist II, ed. Ettlinger G.H., 40.20–21).

У псевдо-Дионисия Ареопагита (см. отдельный ресурс) вся богословская деятельность осуществляется с отсылкой к власти, т.е., к Писанию или logia, как у Прокла, и к духовной и церковной иерархиям. Техническая терминология различает между положительным (катафатическим) и отрицательным (апофатическим) богословием (см. ниже). Катафатическое богословие предлагает утвердительные положения о Боге сначала на символическом, а затем на понятийном языке по образу философской и аподиктической традиции богословов. Положительное богословие, однако, должно быть диалектически дополнено отрицательным богословием. Тем не менее, не следует уравнивать апофатическое богословие со скрытой, мистической традицией, которая превосходит всю диалектику и, следовательно, речь, в Едином. Хотя положительное богословие и власть иерархии господствуют над мыслью псевдо-Дионисия, мистический аспект, тем не менее, остается высшим и несводимым элементом богословия, «ибо невыразимое облачило себя в речь» (PG 3: 1105CD).

Поскольку Корпус сочинений Дионисия повлиял на Византию лишь косвенно, через интерпретацию, данную ему Иоанном Схоластиком  и Максимом Исповедником, история его восприятия в Византии не изменяет общей перспективы. Византия сохранила акцент на отрицательном и мистическом аспекте; тем не менее, несмотря на влияние фрагмента из «Божественных имен» 2.7 (PG 3: 645AB), византийские богословы продолжали сосредоточиваться на непосредственности видения (theoria) или знания Бога через иерархии и аналогии (analogia entis). Такое положение дел сохранялось даже в поздней византийской истории, например, у таких людей как Иоанн Кипариссиот (PG 152: 762A–769B; 772C–776C), Варлаам Калабрийский (Podskalsky 1977: 129–132, 138), их оппонент Григорий Палама (Syngrammata 1: 265.21–277.28), и Прохор Кидонис, в своем трактате о положительном и отрицательном богословии (Vat. gr. 678, fols. 31–64). То, что мы сегодня называем «богословием» (что противопоставляется преимущественно философским концепциям, которые не происходят от откровения), понимается под формулировкой «согласно нам» (kathhemas) или «внутренняя философия (eso philosophia)», в противоположность «внешней (exothen) философии» или «мудрости мира» (kosmike sophia – ср. 1 Кор. 1:20, 3:19). В результате, хотя глагол philosophein вмещает в себя широкий спектр смыслов, в этой связи он стал ключевым словом монашеской жизни. Лозунг, отчеканенный Григорием Назианзином для противостояния второму поколению ариан, Евномию и Аэцию, «быть подобным рыбаку, а не Аристотелю» (ср., например, PG 35: 1164CD), и который стал частью истории византийской традиции (Grillmeier A. Mit ihm und in ihm. FreiburgBaselVienna, 1975: 283–300; Podskalsky 1977: 24f), также применялся в этой связи для сохранения «специфически православного учения», т.е., уникальной традиции, отдельной от любого богословия, состоящего из рациональной или диалектической аргументации.

У Григория Паламы и в реакции на схоластику (Beck H.-G. // Divus Thomas 13 [1935] 3–22; Podskalsky 1977: 180–230) понятие богословия помещено в оппозицию рациональному, научному рассуждению, оспаривая и превосходя его: «Ибо богословие превосходит философию добродетелью ее несравненного предмета (Логоса); но сама она не подчинена ничему» (Иосиф Вриенний, ed. Vulgaris, 1: 93).

Лит. Meyendorf J. Byzantine Theology: Historical Trends and Doctrinal Themes. New York, 1974. Idem. Byzantine Hesychasm: Historical and Social Problems. London, 1974, cf. Wenger A. // REB 13 (1955) 167–173. Stiernon D. Bulletin sur le Palamisme // REB 30 (1972) 255–261. Podskalsky G. Theologie und Philosophie in Byzanz. München, 1977. Catoire A. Philosophie byzantine et philosophie scolastique // EO 12 (1909) 193–201. Idem. Philosophie et théologie ou épisodes scolastiques à Byzance de 1059 à 1197 // EO 29 (1930) 132–156. Von Ivánko E. Plato christianus. Einsiedeln, 1964: 389–391, 401–404, 461–482. Kattenbusch F. Die Entstehung einer christlichen Theologie: Zur Geschichte der Ausdrücke theologia, theologein, theologos2. Darmstadt, 1962.

Апофатическое богословие (от apophasis, «отрицание»). Также называемое отрицательным богословием, апофатическое богословие является ветвью или скорее методологией православной богословской мысли, связанной с проблемами, которые ныне могут быть названы теорией познания Божества. Этот подход был развит в неоплатонизме; неоплатоники, однако, чаще использовали термин aphairesis, нежели apophasis. Для них Высший принцип, Единое, являлся свободным от всех атрибутов. Каппадокийские отцы также подчеркивали непознаваемость Бога, но с существенными оговорками: они отрицали любое понятие, которое наш разум мог составить о Боге, как неадекватное, но принимали откровение о Боге в Писании. Псевдо-Дионисий Ареопагит (см. отдельный ресурс) разработал апофатический подход дальше (тоже используя при этом неоплатонический термин aphairesis): хотя адекватное знание о Боге невозможно, мы можем приблизиться к нему с помощью символизма и идей. Поскольку космос является отражением божественного и обладает той же диалектической структурой, наш интеллект может произвести символы и фигуры, напоминающие непознаваемое; псевдо-Дионисий называет этот процесс anagoge, «возведение». С этой точки зрения, «apophaseis являются подлинным способом обращения с божественным, в то время как утверждения (kataphaseis) – неадекватны, поскольку загадочная природа невыразимого более соответствует невидимому миру, нежели фантастические объяснения, основанные на несходных предметах» (PG 3: 141C). Таким образом, загадка и туманность становятся средствами anagoge.

Лит. Lossky V. La théologie négative dans la doctrine de Denys lAréopagite // Revue de sciences philosophique et théologiques 28 (1939) 204–221. Krämer H.J. Der Ursprung der Geistmetaphysik2. Amsterdam, 1967: 343–346. Armstrong 1967: 434f.

История византийского богословия. Развитие византийского богословия отражает политическую историю Византии и ее уникальное культурное окружение.

Византийское (или позднеримское) богословие начинается в IV в. после первого Никейского собора (325 г.), когда церковь ввязалась в споры о природе троице. Эти диспуты были окончательно разрешены, когда каппадокийские отцы предложили понятие ипостаси, которое оказалось приемлемым для большинства. В V в. богословие сосредоточилось на реальности человеческой природы Христа и ее единства с Логосом. Спор вокруг этой проблемы привел к Эфесскому собору (431 г.) и отделению несториан, христианских сообществ, расположенных преимущественно за восточными границами империи. Христологический спор продолжался, приведя к Халкедонскому собору (451 г.), который изложил символ веры, который был отвергнут египетскими и сирийскими монофизитами, чья радикальная приверженность Кириллу Александрийскому не позволила бы им выйти за пределы формул Кирилла.

Положение, среднее между несторианством и монофизитством, сегодня называемое нео-халкедонством, было достигнуто во времена Юстиниана I. Ориентированное на христологию Кирилла, нео-халкедонство было направлено против строгого халкедонства, которое господствовало особенно на латинском Западе, и которому следовал так называемый «Tome» папы Льва Великого (440–461 гг.), больше подчеркивая две природы Христа, нежели ипостасное единство. Нео-халкедонство, которое стало догмой на третьем Константинопольском соборе в 553 г. (см. в: Константинопьские соборы), отражает юстинианову религиозную политику с ее компромиссной формулой, которая могла бы стать приемлемой для монофизитов Египта и восточных провинций, и объединила бы их с имперской церковью.

При императоре Ираклии объединения церквей имели место в Армении (626 г.) и в Египте (633 г.). Эти восстановления отношений были установлены на основании учения, вдохновленного нео-халкедонством: моноэнергизма. Моноэнергизм подчеркивал христово личное единство учением о его энергиях (или волях – монофилитство). Одной из причин, почему они не достигли цели, были арабские вторжения. Имперская церковь, однако, на четвертом Константинопольском соборе (680/1 г.) избрала единение с Римом и западным христианством, и на этом соборе было принято в качестве догмы учение о диофилитизме (концепция о двух волях во Христе), представленная Максимом Исповедником, и отвергнута идея о единичной, лично/ипостасной воле во Христе.

Во второй половине VII в., хотя оригенизм был осужден в 543 г. при Юстиниане I, было осуществлено объединение, посредством синтеза Максима Исповедника, между мистицизмом Евагрия Понтийского, который стремился к прямому знанию Бога, и богословием псевдо-Дионисия Ареопагита, в котором знание Бога опосредовано властью иерархии. Результатом была монашеская духовность, которая стремилась к прямому знанию Бога через опосредующие символы церкви.

Во время спора об иконоборчестве (726–843 гг.), и иконоборцы и почитатели икон могли защищать свои собственные практики, христологические аргументы и экуменические соборы (в Иерии (Hieria); и Второй Никейский). Началом споров, по-видимому, был диспут об образах, который возник на прежней территории империи, завоеванной мусульманами; и действительно, наиболее значительный богослов этого периода, Иоанн Дамаскин, жил и работал всю свою жизнь под правлением мусульманского халифа.

В период примерно с 850 по 1050 гг. возрастало отчуждение между Востоком и Западом, и процесс, который начался с Фотия и закончился с Михаилом I Керуларием, привел к так называемому расколу середины XI в. Начало раскола обычно датируется 16 июля 1054 г., когда кардинал Гумберт из Сильвы Кандиды положил буллу об отлучении на алтарь Святой Софии. Этому событию византийские историки и современники не придавали того значения, которое оно приобрело ныне. Фотий уже оспорил римскую точку зрения о папском первенстве; но вплоть до возрождения этого аргумента при Керуларии он оставался вторичным по сравнению с филиокве. В миссии Константина Философа и Мефодия к славянам в IX в. различия в церковных обрядах (например, использование пресного хлеба [азимов], целибат и субботние посты) были наиболее весомыми вопросами в споре, которые способствовали расколу.

Тем не менее, в IXXI вв. полемическая литература, направленная ли против западников, или же против мусульман (см. Ислам, полемика с), или против павликиан и богомилов, составляет лишь часть плодов богословского творчества. Период представляет высшую точку проповеднической и агиографической литературы. Она имела в Арефе Кесарийском экзегета с филологическим уклоном, и произвела в лице Симеона Нового Богослова выдающегося мистика.

В XI в. Византия обратилась со все возрастающим интересом к исследованию древних авторов. Богословская литература демонстрирует заметный интерес к философии Платона, а также имело место возрождение Аристотеля в обращении к чему-то вроде диалектической аргументации.

Богословская деятельность в период Комнинов и Ангелов отличается возрождением традиции составления флорилегиев, которые собирали вместе традиционные аргументы в форме арсенала (panoplia) для борьбы с любым видом ереси. К ним можно отнести трактат Нила Доксопатра «О Божественной Икономии» хотя его структура является структурой независимой, систематической работы. Один император, Мануил I, получал особое удовольствие от богословских споров, таких как вопросы, более ли велик Сын, чем Отец (Ин. 14:28), и предлагает ли, или получает Сын евхаристическое подношение; вопросы эти обсуждались Сотерихом Пантевгеном. Мануил противостоял исламским утверждениям, что их Бог является единственным истинным Богом, и защищал совместимость астрологии с христианской верой. Его богословский советник, Николай Мефонский, писал против возрождения философии Прокла, которое происходило в то время в Византии.

Захват Константинополя в 1204 г. и установление латинской иерархии, которой греки были подчинены, дало повод для возрождения анти-латинской полемики, за заметным исключением наиболее образованного богослова Никейской империи, Никифора Влеммида. Период латинского господства в Константинополе возвел барьер между Востоком и Западом, который расстроил все последующие попытки церковной унии.

XIV в. отмечен спором о паламизме. Благодаря деятельности Григория Синаита на горе Афон мистицизм и метод молитвы, сделанный популярным Симеоном Новым Богословом, стал достоянием афонской духовности. Григорий Палама стремился защитить это мистическое движение – известное как исихазм – от нападок Варлаама Калабрийского, снабдив его спекулятивным базисом, который, по его мнению, был основан на традиции отцов церкви. Его учение о несотворенных энергиях Бога, отличных от сущности Бога, вместе с богословским методом, который он выдвигал, вызвали спор, который был особенно усилен подготовкой Дмитрием Кинодисом перевода произведений Фомы Аквинского. Тем не менее, паламитское учение о несотворенных энергиях Бога не привело к разногласию между исихастскими практиками паламитов и анти-паламитов.

Перед лицом оттоманской угрозы XV в., в Византии началось этическое и богословское обновление, которое нашло выражение, например, в апологии Мануила II Палеолога, направленной против ислама. Наиболее значительные богословы того времени, как те, кто писал в пользу собора в Ферраре-Флоренции, например, Исидор Киевский и Виссарион, так и те, кто писал против, например, Марк Евгеник и Геннадий II Схоластик, – рисовали картину всемирной культуры, охватывающей всех людей. Их последователи и ученики Плифона сотрудничали с Платоновской Академией во Флоренции, что положило начало западному Возрождению.

Лит. Beck 1959: 279–368. Beck H.-G. Geschichte der orthodoxien Kirche im byzantinischen. Göttingen, 1980. Hussey J.M. The Orthodox Church in the Byzantine Empire. Oxford, 1986. Meyendorf J. Byzantine Theology. New York, 1974. Pelikan J. The Christian Tradition. Vols. 1–3. Chicago, 1971–1979. Podskalsky 1977.

 

 

 

Домашняя | Общий очерк | Основные разделы | Лица | Явления | Библиография