к востоку от солнца  2003

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

     СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

СТИХИ

  1. Ирина БЕРЛЯНД

2.      Владимир БОЙКОВ

  1. Владимир БОЛОТИН
  2. Пётр БУЗДЕНКОВ
  3. Иван ВОРОБЬЁВ
  4. Юрий ГОЛОВИН
  5. Владимир Голубятников
  6. Сергей ГОЛЬДИН
  7. Екатерина ГОЛЬДИНА
  8. Мария Горынцева
  9. Владимир ЗАХАРОВ
  10. Константин ИВАНОВ
  11. Оксана КАШУБА
  12. Ирина Комиссарова
  13. Аркадий КОНСТАНТИНОВ
  14. Владимир КРАСАВЧИКОВ
  15. Мартин МЕЛОДЬЕВ
  16. Владимир Молчанов
  17. Александр НЕМИРОВСКИЙ
  18. Евгений ПАВЛОВСКИЙ
  19. Александр ПОПОВ
  20. Геннадий ПРАШКЕВИЧ
  21. Татьяна Пухначева
  22. Наталья СМЕЛОВСКАЯ
  23. Татьяна СТЕФАНЕНКО
  24. Станислав ФЕДОРЕНКО
  25. Виктор ФЕТ
  26. Виктор ЧЕРНИКОВ
  27. Александр ЧЕХ
  28. Марат ШЕРИФ
  29. Константин ШУШАРО
  30. Андрей Щетников

ЭССЕ

  1. Виктор IВАНОВ   РАЗГОВОР О ПОЭЗИИ

ПЕРЕВОДЫ

  1. Ирина Комиссарова
  2. Андрей Щетников

 

СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

УДК 8-194

ББК Р2

 

К 11 К востоку от солнца: Стихи, эссе и переводы: Альманах/

Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2003. Вып. 5. 138 с.

 

ISBN 5-94356-152-8

 

            Эта книга – пятый выпуск альманаха клуба поэтов НГУ. Почти все стихи и переводы публикуются впервые. По возможности приведены сведения об авторах и / или выражение их позиции. Авторов разных поколений объединяет причастность к неповторимому духу Академгородка и Новосибирского университета.

 

 

Редакторы-составители

И. И. Воробьёв

В. О. Красавчиков

 

 

ISBN 5-94356-152-8                            Ó Новосибирский государственный

университет, 2003

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Есть разные истории и разные документы: постановления, решения, отчёты, мемуары и воспоминания, но для живого восприятия времени нужны и иные полнота и точность, которые даёт нам слово стиха и песни.

 

Клуб поэтов НГУ и альманах «К востоку от солнца» объединяет авторов всех поколений университетского и академгородковского поэтического содружества. Далеко не все они остались в Академгородке и, вообще, в Новосибирске. У каждого свои позиции в жизни и творчестве. И вместе с тем мы люди из одного «полиса», «свои», даже будучи непримиримы во многом. И может быть, благодаря этому каждый выпуск альманаха становится не просто собранием разнородных «текстов», а живой книгой с узнаваемым и меняющимся лицом.

 

            Большая часть стихов и переводов создана в последние год-два. Почти все они публикуются впервые. Вещи, включенные в альманах из более ранних лет, позволяют почувствовать перспективу и придают текущему времени необходимую глубину. В этом выпуске к традиционным разделам альманаха «СТИХИ» и «ПЕРЕВОДЫ» добавился раздел «ЭССЕ».

 

Когда этот выпуск готовился к печати, мы с радостью узнали, что художник Юрий Ильич Кононенко, которому так обязан облик и атмосфера нашего альманаха, был удостоен Государственной премии. Для Юрия Кононенко Академгородок многое значил, а общение с ним было неоценимой поддержкой тем, кто здесь серьёзно занимался искусством.

 

Пятая книга «К востоку от солнца» сохраняет преемственность с предыдущими четырьмя, а все вместе они представляют поэтическое измерение времени, в его изменчивости и неизменности.

                                                                                           И. Воробьёв, В. Красавчиков

С Т И Х И

Ирина БЕРЛЯНД

Родилась в Киеве, в 1957. С 1964 по1973 жила в Академгородке, который до сих пор вспоминаю с нежностью. Окончила факультет психологии МГУ. Занимаюсь теорией школьного образования. Стихов до сих пор не писала никогда, даже в раннем детстве и юности, когда сочиняют стихи, кажется, все. Начала писать на 46-м году жизни совершенно для себя неожиданно.

 

Не говори никому

Человек увидел птицу –

так похожа на старуху,

только веко без ресницы

и коричневого уха

нет на круглой голове.

Человеческое в птице

удивило человека.

Смотрит он на эту птицу,

потирает нервно веко

и не может отойти.

Лезет в голову разруха,

почему-то вдруг больница,

все знакомые старухи,

и тюрьма, и вереница

странных незнакомых птиц.

Два часа глядел на птицу,

отморозил оба уха.

«Я теперь про эту птицу,

что похожа на старуху,

не забуду никогда.

Всякая теперь старуха

мне напомнит эту птицу –

ком костей, пера и пуха,

глаз и веко без ресницы,

хитрый взгляд и два крыла.

Никому не говоря,

буду помнить эту птицу,

что похожа на старуху,

что увидел я сегодня

в середине декабря.

Молча доживу до лета,

в лес пойду, найду чернику.

Буду помнить даже летом

и декабрь, и снег, и птицу,

и старуху, и разруху

и больницу, и тюрьму –

всё, что видел и не видел,

всё, что слышал и не слышал,

всё, что только показалось,

что привиделось, приснилось,

помнить буду, если выйдет,

никому не говоря».

20–22 декабря 2002

 

***

Три вещи удивляли царя Соломона,

и четвертой не мог он постигнуть:

путь орла на небе,

путь змея на скале,

путь корабля в море

и путь мужчины к женщине.

Пути орла и змея постигают зоологи.

Путь корабля в море — навигаторы.

Путь мужчины к женщине

непостижим по-прежнему.

К бегемоту, удивлявшему Иова, привыкли.

И разве не столь же удивительны

кошка или ворона?

Множество вещей не могу я постигнуть.

Но некоторые удивляют меня каждый день:

Маленький черный мусор,

рассыпанный по белой бумаге, –

как он складывается в понятные мне слова?

Человек, просыпающийся утром, –

как он узнает, что он тот же, вчерашний?

Любимое лицо, которое вижу каждый день, –

Как не устанет радовать?

То, что удивляет меня каждый день, –

как не перестает быть удивительным?

8–12 января 2003

 

 

Владимир БОЙКОВ

 

***

   Спелыми рдея искрами,

гроздья боярки с куста

ловят дыхание искрасна

жаркого рта.

   Нежностью изманеженным

сладок закатный гимн –

хватит хрустеть валежинам

полунагим!

   Тянет туманцем, теплится

черная баня, луна

в легкой струе колеблется,

оголена.

   В волоковом оконце

темные вспышки птиц –

вскрикивают волоконца

из половиц…

   Памяти паломником

вижу в проем дверной –

утро и синеголовника

кустик стальной.

 

 

ИЗ МАНСАРДЫ

   Прозрачный воздух темен, как вода

в затишье без волнения и бликов,

и взгляд не сразу – только пообвыкнув –

камней придонных видит города.

   Вон там в глуби – канава переулка

Настасьинского, тесного двора

колодец, над которым гулко

разворковались голуби с утра.

   И в то же время городским картинкам

нетрудно затканным казаться в гобелен

из блеклоцветных вертикалей стен

и скатов крыш под суриком и цинком.

   Но что-то там уже произошло –

Пошли потеки темные по ткани –

оцвечиваться так вот тяжело

белесые, влажнея, могут камни.

   Туда, мерцая, музыка втекла –

дробь затяжная, смешанная с плеском,

и свежекрашеным отяжелились блеском

и кровли, и листва, и купола;

и тут же – прянула лишь мимо водостока

из желоба стеклянная струя –

дождливой лишь основы поволока

осталась от ненастного тканья,

и смутно стало зрящим чечевицам.

   Вот под мансардой хлопнуло окно –

как жаль, что сообщиться не дано

нам чувствами с моим соочевидцем.

 

 

ЗАКЛИНАНИЯ

   Вот улетают дерева –

трепещут крылышки живые.

   И, вытянув лебяжьи выи,

вослед им просятся слова:

 – Не отпускайте землю, корни,

не оставляйте нас в страстях,

несите улицу в когтях

туда, где свет и ветер горний!

   И тяга речи – велика,

и вот летим мы, слава Богу,

и остаются где-то сбоку,

нас провожая, облака.

 

***

   Девичий взгляд источает

неотразимую грусть.

   Мальчик томится, скучает –

ну, подурачится пусть!..

   Грустно, и пьющие кофе

все говорят невпопад.

   С помощью ли философий

в доме уймется разлад?

   Всех от неловкости этой

выручила, наконец,

горстка поющего света

в тройке злаченых колец.

   Как бы звенела ни грозно,

но без боязни смотря,

видишь – оса грациозна!

   Вот и грустилось не зря.

 

 

ПОПЫТКА

   На миг лишь, но так хороша

прильнувшая крепко.

   На миг ощутилась душа –

воздушная лепка.

   Как будто в глубокую высь

бумажного змея

мы запустить собрались

решиться не смея.

   Ты – ветер, и повод, глядишь,

С порывом прервется.

   Я – нить, и полночная тишь

в оконном колодце.

   И все-таки пусть при письме

подобьем конверта

не падает выспренний змей

без нити и ветра.

 

***

   Оттого ли разлад

ознобленною чувствую кожей,

что грозой невпопад

разразился апрель непогожий?

   Разве мертвой листвой

и ненастьем я дух мой нарушу?

   Вся беда оттого,

что выносится память наружу –

незакрытый архив,

что душа позабыть бы и рада, –

из глубин на верхи,

на сигнал грозового разряда.

   Прибирает вода

у прибрежья живую полоску.

   Не вернуть никогда

вдохновения по отголоску.

   Не дано ведь небес

моему невеселому раю,

и под каждый навес

молча я голоса собираю.

   И не знаю – кто есть,

кто исчез за доступным пределом,

но и ряд, и реестр

сохраняется не поределым.

   И за мною визит

остается ответный, – ненастье ж

без следа просквозит

через душу, открытую настежь.

 

 

РЕПЛИКА

   Все – безысходное рожденье.

   Когда откроется секрет

того, как в смерти смерти нет, –

забудь мое стихотворенье.

 

 

***

   В беспросветьи – ветра треск,

с веток сыплет корку льделую.

   Думал, злую песню сделаю –

и раздумал наотрез.

   Отдыхает пара глаз,

от трудов души избавлена.

   То озноб. А то испарина:

срок – стихии не указ.

   На юру лишь стынь одна –

да небес хламида рваная.

   Ну, куда ж такая ранняя –

не по климату – весна!?

   Окажусь вот-вот в тепле,

и молву включу безустую,

и ещё острей почувствую

непогоду на земле.

 

 

***

   Циферблат луны пустой –

ни цифири, ни делений.

   Вписан в снежность древостой

цепенеющей деревни.

   Растворяется вполне

клуб очередной дыхания,

и в пространной тишине

мгла висит без колыхания.

   С двух сторон застой времен –

точно то же царство спящее,

спит без будущего в нем

прошлое и настоящее.

   Лишь по углям огоньком

мысль порожняя пульсирует,

да соломенным пучком

свет с опорою вальсирует.

 

 

***

                        Н. Галкиной

   Непримиримость негодная

душу твою разорит,

выметет все, со мной сходное,

да и сама прогорит.

   Непримиримость упрямая

все еще любящих глаз:

вижу – в них искра та самая,

как ты ни гасишь, зажглась.

   Только для воздуха нежного

не воздымается грудь –

вместо горения прежнего

можно лишь пепел раздуть.

 

 

***

   Целиком все, что есть наяву,

всякий миг безымянно вбираю.

   Меж мгновеньями только живу,

на мгновение лишь умираю.

   Перед лета предсмертным огнем

я ничтожества тем лишь миную,

что хоть что-то – мгновения гном –

от забвения поименую.

   Не застать меня будет врасплох

ни набату, ни дроби, ни трубам –

я готов уже к смене эпох,

к их мгновениям встречным сугубым.

 

 

Владимир БОЛОТИН

Родился в 1955 в Караганде. В 1972 поступил на физический факультет Новосибирского университета и с тех пор живу и работаю в Академгородке. Кроме научных публикаций есть и поэтические, но главным своим достижением считаю выпуск трёх компакт-дисков с песенками («Восточный Ветер» – 1995, «Чужой Человек» – 1999, «Любимая История» – 2001).

 

***

Я первый, который не выдержал гонки

и лег у обочины слева.

Трава по колено была, а стала по горло,

а я улыбаюсь так глупо...

 

Расчётливые, так те давно прибежали и смыли

свой пот и прилипшую грязь,

а я, вместо ванны и мыла, весь в пене ковыльной,

а небо – чем дальше, тем глубже...

 

Кричат мне те первые, но им не докричаться.

Земля под уклон, и не видно...

От пения птиц и от ветреных бурных оваций –

бесплатно, нелепо и пыльно...

 

Наверное так, там где ждут, выбивают матрацы.

А здесь, выбиваясь из сил,

лежат и морочат кузнечикам головы, пальцы

сжимая в кулак, разжимая, сжимая в кулак...

 

По-видимому, так играют усталые старые дети,

неведомое узнавая из снов.

Им снится янтарное дно, где ни жизни, ни смерти,

лишь мысли сияние, мысли сияние...

 

 

ТОЧИЛЬЩИК НОЖЕЙ

Он такой, осторожный такой...

Но вино проливает порой.

Без надежды на вечную жизнь

он всё точит и точит ножи.

 

Он такой бестолковый, такой...

Всё он делает левой ногой

(правой нет) и с похмелья дрожит,

зарабатывает на жизнь.

 

Он такой малохольный, такой,

что давно бы пора на покой

без упреков, без боли, без лжи,

а он всё точит и точит ножи.

 

Век пройдет, и наступит другой.

Вновь завертится шар голубой.

Только звезды как искры в тиши –

он и там снова точит ножи.

 

 

ЛИПОВЫЙ МЕД

Дальше больше несметных дней,

но липа цветёт!

В самой гуще её ветвей

ужин нас ждет.

         Соберём мы скорей друзей,

         чем липовый мёд.

         Незаметно и воскресенье

         пройдёт.

 

Будет осень и ураган –

всё впереди.

Будем ссориться и ругаться –

о, Господи!

         Но какой-нибудь мальчуган,

         лет пяти,

         разбирая старинный хлам,

         нас простит.

 

Скажет, жили не знали сна,

собирали мёд.

Скажет, скоро пришла зима,

умер тот, кто придёт.

         Скажет, пчёлы умней машин,

         тоже народ;

         папы, мамы и малыши

         любят мёд.

 

***

В том доме стены согнулись от забот.

Всё постепенно становится преданьем.

Лишь воскресенья ждали в нём годами,

как в добрых семьях ожидают новый год.

 

В том доме свечек не знали столько лет

и вместе с верой не знали наказанья,

но под глазами, как под образами,

та темнота, в которой слёзы тоже свет.

 

В том доме чудом идут за днями дни,

как атеисты идут на богомолье:

кресты скрипят, хоругвь побита молью,

но над Пречистой седина, как старый нимб.

 

В том доме стены согнулись от забот,

всё постепенно приходит в запустенье;

не рождества в нём ждали – воскресенья,

вот сын воскреснет и, пожалуй, всё спасет...

 

 

***

Если я не против флага над школой,

значит, я против неба над флагом.

Дисгармония – это не шкода,

это либо предательство, либо лажа.

 

И художник – это не рожа,

не взгляд и не пальцы даже.

Это – когда фальшь невозможна,

даже если возможна драка.

 

 

Пётр БУЗДЕНКОВ

Студент механико-математического факультета НГУ с 1976 по 1980, подполковник, служит на Байконуре. Публиковался в первом выпуске альманахе «К востоку от солнца».

***

О пузатых балконах.

О стенах,

Лет десять назад орошённых

Розовой краской.

О старых соседях-знакомых

На похоронах комнат.

 

Что здесь воздвигнут?

Трудно сказать.

Но пузатых балконов не выгнут.

Люди привыкнут.

Грустно слегка, не больше.

 

А тополиной роще?

 

О гармонии дома и дворика,

Деревьев и стен поблеклых,

О выбитых стёклах…

1978

 

***

Я не попаду в дома святого,

Не замру почтительно и зря –

Надо мной в созвездьях хрусталя

Не возникнет звука никакого.

Предвещая чьё-то появленье,

Шорох штор не шевельнёт свечей.

И тогда, не узнанный никем,

Я стряхну с себя оцепененье.

Взяв свечу, в волненье небывалом,

Продвигаясь робко, как по льду,

Я пойду по освещенным залам.

 

Извините.

 

Всё же не пойду.

1980

 

***

Вас будут ждать. Немного хмуро глядя,

Беспомощно руками разводя,

Потерянно блуждая в снегопаде,

В прихожей неуверенно следя.

И, путаясь в десятках тонких нитей,

Не в силах откровенно полюбить,

Вас будут ждать. Но Вы не приходите.

Вы ж видите – не стоит приходить.

1980

 

***

Теперь мне будет сниться это небо –

Малиновые атомные взрывы

И розоватый высвеченный дым,

Тяжелое молчанье перед бурей,

Свинцовая дождливая погода

И будто бы распаханное поле

С голубовато-белою землей

 

И красновато-синей на закате.

 

Все выше подниматься в это небо,

Взрываться рассыпаясь на созвездья,

Сливаться с грозовыми облаками,

Срываться и кидаться в невесомость!

 

Да! Надо было так тебя искать!

И, просыпаясь в голубой долине,

Держать в ладонях розу и не верить,

Что были молниями жилки чайной розы.

Срываться и кружиться в черном вихре.

 

Да! Надо был так тебя искать!

1980

 

***

Где-то там вечер, когда я не верил,

что могут летать самолеты –

то ли они живее, то ли мы живее,

и нет ее в мире – формулы и работы.

То ли надо держать железо возле,

как меч в окровавленных пальцах,

серьгу в оттопыренном ухе,

то ли оно само себя возит

и ранится в мягкое брюхо.

То ли боялся, горестно, но недолго,

падать несколько километров,

экранированный от бога,

не подхватываемый ветром.

Май-июнь 2002

 

***

Магия середины пути.

Огни другого берега.

Мелодия через гиканье из набегов

на сторожевые посты.

Топко идти назад

тропкой знакомых клавиш,

даже зная, что начинаешь знать

не когда задумываешься, а когда уже знаешь.

Времечко не добра, не зла,

вроде ворчания перед обедом,

что не ходил дальше, чем смог рассказать,

и никто не сказал больше того, что сведал.

Да согласятся ль слова

 

с возлагаемым на них смыслом?

Сырые дрова,

дым коромыслом,

пенный бурун за взлетающим в небо составом,

сонный балет на остриженных молью баранах,

голый футбол позади напряженной плотины,

всё позади, всё впереди.

Магия середины пути.

Сентябрь 2002

 

ДЕТСТВО

Дракожирафы,

Грифотетери –

В сумерках шкафа

Странные звери.

 

Волокооранга,

Свинолягушка.

Низкий и яркий

Свет простодушный.

 

Красный олень

И серебряный лось.

Светлая день

И загадочный ночь.

 

Палеоящер,

Саблеотигр.

Рядом со счастьем

Пороемся в книгах.

 

Конеидальго,

Ословассал.

Где-то видал я,

Что-то читал,

Кто-то вздымал их

На времена,

Жизнетуманом

Рассеивал на

Дальних планетах,

Звездных системах.

 

Кровельный – это

Вчерашний подземный.

Детские были –

Взрослые сказки.

Вольные крылья,

Зоркие глазки.

Ноябрь 2002

 

Иван ВОРОБЬЁВ

Родился в 1948 в Свердловске. Жил в Кургане, Ленинграде, Перми, побывал на целине. С 1963 – в Академгородке. Закончил ФМШ, физфак НГУ. Стихи пишу с 1964. Книга стихов «Четыре угла дома» (Новосибирск, 1993). Публиковался в коллективных сборниках и периодической печати. Cо времени возникновения клуба поэтов НГУ (2000) вместе с Владимиром Красавчиковым его сопредседатель и редактор альманаха «К востоку от солнца».

ДОЖДЬ

Гусиной кожею асфальт

            За миг покрылся,

И на дискант сменился альт,

            И он сменился.

Светиться, хлюпать, дребезжать

            По лужам, в крыши,

С пригорков глинистых сбежать

            Как можно ниже.

Как эта музыка длинна –

            И шире парка,

И не стесняется она

            Фистулы жалкой.

И нам уехать в Арестань

            Ещё не поздно,

Вот только лестницу достань,

            Упри о воздух.

Надёжней и прозрачней стен

            Нет и не будет,

И прорывается фальцет

            Дождя в полудень.

                                   1969

 

КРЫМСКАЯ НОЧЬ

Всё сбивается муза моя,

Переходит с латыни

На русский.

Узкой лодочкою луна,

И в ночи

Сухогруз под разгрузкой.

Черноморье

Полощет гортань,

Демосфенов

За щёками щебень –

Дань риторике,

Греции дань…

И зазубринкой

В варварском небе

Промельковый с крыла

Огонёк

Выше, выше –

И вот он далёко,

На небритый уходит

Восток.

                                   17.10.99

 

МАЛЯРИЯ

У пространства в диких измереньях

Все-то жилки напряглись.

Сдвиг – разрыв, и новое сплетенье,

Да не в лад они срослись.

 

Жаркий жар порочным ходит кругом,

Всех главнее – мёртвая петля.

Малярия, ты желта, подруга,

Бьёт озноб от твоего желтка.

            15.4.00

 

ОТТЕПЕЛЬ

Поле притяжений и отталкиваний –

Как же одному да без другого?

Надо ж плюс, а мёрзнем и оттаптываем

Корни дерева живого.

И давно б кивнуть, да и раскланяться,

Мне прямком, ну и тебе по делу.

Не весна, а так, не в пору талица.

Сбилась ты,

А что спросить хотела?

16.01.02

 

ВЛАДИМИРУ ЗАХАРОВУ

Храм, где не надо творить чудес,

Не обещающий рая и ада,

Там, где один остаёшься

                        и без

Света проходишь,

И свечки – не надо.

Без провожатых, без спутников

Без

Прикосновенья каких-либо бездн.

 – Холодновато?

 – Холодновато.

                        11.10.02

 

***

Подчиняются числам Деборы,

Говорят, и гранитные горы,

Растекаясь под тяжестью лет.

 

Был хребет, ну и где он, хребет?

 

Отвернулся. Отвлёкся. Проспал.

А хребет уже в глине пропал.

 

Ходит плуг и царапает глину,

И кобыла, что твой Россинант,

Напрягает не мышцы, а жилы…

 

Вот и снова лемех зацепило.

                        13.10.02

 

***

В девяносто шесть косичек

Волосы заплетены,

Надо же суметь-успеть

До отхода электрички.

 

Надо же успеть-суметь

С сонною поладить дочкой,

И отгладить ей в цветочках

Сарафан, чтоб в сад одеть.

 

Где наперекор стихии,

Ну, а где – благодаря,

И остался понедельник

От всего календаря.

 

Ну, а вторника не будет,

Был-побыл и вышел весь.

Жалко, да не обессудьте,

Только я уже не здесь.

В девяносто шесть косичек

Волосы заплетены,

И уже от электрички

Только выдох тишины.

14.07.02

 

***

Вот и дошли

До росстани,

Добрались-доехали,

Взяли глины

С три горсточки

Под деревцом

Ореховым.

Взяли песка

С три горсточки,

Между пальцев

Просыпался.

Ветер шумит

Над росстанью,

А деревцо не колышется.

15.07.02

 

ДО СНЕГА

Набрали страха на зиму,

Что хворост,

Три воза и тележка –

Не пройти

Ни в огород, ни в стайку.

Взял топор бы,

Ну не пилить же,

Нарубить-сложить.

 

Теперь цыплят наседка не теряет,

А то с ума сходила.

И сосед с крыльца свой глаз

Уже не округляет –

Ну, мало ль что,

Окурок ли в траве...

И до зимы,

Когда она –

Сохранней.

И под навес –

Не вымочит дождем.

Да вот и он,

Уже забарабанил.

А там гляди –

До снега доживем.

22.08.03

 

УРОК

Как бы беден ни был человек,

А умрет, все остается что-то –

Костылёк, стакан и табурет,

Ну, и не доделана работа.

 

Ну, и нам какой-нибудь урок

От его последней незадачи,

С импортным лекарством пузырек,

Два рубля и пять копеек сдачи.

03.11.02

 

СВОЙСТВА ВРЕМЕНИ

Перечислим свойства времени

По порядку, в беспорядке –

Какого роду-племени,

На какой взрастало грядке,

Где копилось и накапливалось,

Из трубы бежало ржавой,

И куда оно впиталось –

Было – и уже ни капли.

Перечислим свойства времени,

Белого – белее мела,

Черного – угля чернее,

И которое алело

И толкалось по артерии,

 

Ну, и в венах

Голубело...

                        13.11.02

 

Борису Слуцкому

В эпосе,

В котором все подробности

Подзабыты,

Всё же остаётся много –

Ну, во-первых,

Долгая дорога,

Холодок хрустящий

Осени,

Ну и остальное,

Что от Бога.

 

В эпосе,

В котором все нелепости

Вычищены,

Всё же остаётся много –

И опять же –

Долгая дорога,

Да и эти

Самые нелепости,

Что печалуют

И поражают Бога.

                        14–15.10.02

 

***

Безразмерный трикотаж

На дешёвой распродаже…

Память времени отдашь,

А оно не дрогнет даже.

 

Только стрелка на чулке

И испорченные лодочки…

В непослушливой руке

В кольцах лука хвост селедочный.

2003

 

***

Будем обманывать честно,

Не в службу, а в дружбу.

Что нам с того,

Что и по дружбе не верят?

Это не хухры-мухры,

А всё-таки ради искусства.

Ты, что, заснул? – Так очнись же,

Глухая тетеря!

 

Будем обманывать честно,

И в службу, и в дружбу.

Ну и свои

Преумножая потери,

Будем горды:

 – Это всё-таки ради искусства.

Что не такой уж и бред,

Хоть и трудно поверить.

            06.02–27.05.03

***

            На ладонь мне спланировал город,

            Я боюсь и надеюсь, что Рим.

Как стол,

Да только на двух ножках,

И оттого клонюсь немножко,

А может быть, и табурет,

Ищу единственную плоскость

Опоры,

Но опоры нет.

 

И вот вдвоём четвероноги

Идём,

И в Рим ведут дороги,

Да что-то нам

Не к спеху в Рим.

Сошли с тропы

В снегу по пояс,

И протрезвев, и успокоясь,

Ну, надо ж,

Прочно как стоим.

            30.12.02–03.01.03

 

ГОЛУБЬ

Голубь опрокинулся.

Почти на месте

Кувырок назад.

Прямо здесь,

Не где-то в поднебесье,

Третий раз подряд.

 

В снежных искрах

Оперенья шорох,

Распахнулась белизна.

Воздух,

Он везде тебе опора,

И другая – не нужна.

                        Январь 2003

 

ЛАНДШАФТ

Ландшафт,

Предоставленный сам себе,

Меняется постепенно в лице,

Не тронутый зовом и взглядом.

Всё как-то свободнее,

Как-то вольней,

Когда остаёшься снова ничей

И ночь заждалась у ограды.

           

Ландшафт не обязан уже никому.

Со склона холма опустились во тьму

Кусты и деревья,

И рядом

Белёные камни высокой стены

Ещё остаются освещены

Ушедшим за рамку закатом.

                                   Март 2003

 

Юрий ГОЛОВИН

Типичный семидесятник. Живу на железобетонной окраине Энска. За окнами – поля и тополя. В юности – поиски русского «свободного стиха» и ожидание «эпохи перемен». От старой тетради с «верлибрами» (частично опубликованными в прошлом году в книге «На другом берегу») не отрекусь и поныне. Но, как известно, «свободный стих» незаметно перетекает в прозу. Осознал себя в новом времени внезапно, – перечитывая томик японской поэзии. Этот странный опыт отразился в книжке «Иллюзии этой зимы».

Человек без тени

За заводскими корпусами – тень глухая,

под фонарями городскими – тень большая,

над тротуарами пустыми – тень сплошная,

сплошная тень из ветра и растений…

идет куда-то человек без тени.

1978–2002

 

Мелодия ниоткуда

Скажите, что будет, когда

отойдут в бесконечную даль эти города.

Кто тогда станет читать

грубую газету переулков и улиц

или захочет посылать сигналы иным мирам,

возжигая лампу по вечерам,

Доверять полуночным снам

или сличать трещины на потолке

с трещинами на своей руке.

где будем мы,

кем будем мы,

чем будут заняты эти умы,

где эти тени сойдутся:

на здешней планете –

лет через сто миллионов,

или в соседней галактике

вечером позавчера.

1981

 

Философский факультет

1. Общепризнанно что

   по своему внешнему виду

   мы вполне соответствуем

   своему внутреннему содержанию.

2. Несомненно, что

   имея в душе обиду

   мы зачастую

   способствуем её в себе

   удержанию.

3. Вовсе не стоит

   представляться

   всем незнакомым на улице;

   знакомым и так известно

   наше истинное лицо.

2002

 

От лошади в год лошади

В такси никак не уехать, –

не сядешь,

не встанешь,

не выйдешь,

голову не наклоняя.

Ноги не протиснешь

в автобус, –

дородные горожанки

расставили пестрые сумки,

собою их заслоняя,

пространство всё

заполняя.

Никак не уйдёт троллейбус, –

кондукторша простоволосая

ругается с безбилетником,

вопит не переставая,

двери не закрывая.

Придётся нам ждать трамвая,

   слышишь,

земля трясётся,

   красный вагон несётся,

   пыль за собой поднимая, –

как конница у Мамая.

2002

 

Днем и ночью

Летом намечается смена вех.

Тенью отмечается

карниз.

Если пыль сдувается снизу вверх,

Дождик опускается сверху вниз.

 

Слышится отчетливо шум страниц

Прямо у распахнутого окна.

За день примелькается сотня лиц.

Ночью за балконами лишь луна.

 

Значит, различается без помех,

 

Станешь за перилами и глядишь:

Тучи размещаются все поверх,

Ну а ветви свесились сверху вниз.

2002

 

Новое время

…и на пустое место ставит слово

И. Бродский

Но когда-то это случается:

«переходить на прозу»

и, наверное, неспроста.

Летний день начинается

старым прогнозом:

дожди и грозы.

Свежий ветер срывается

с расправленного листа.

Мысль наконец-то закончена, –

каких-то несколько строчек.

Новый век – это, в сущности, просто:

отсчитать от начала до ста.

Но теперь на пустое место ты махом

поставишь «прочерк»,

посмеешься

и поскорее замкнешь уста.

И вспомнишь… «постой  мгновенье…»

и оно длится... длится…

Откидываешься на стуле

И до пола дотягивается рука.

А за окном под деревьями мечется тень птицы.

А по небу медленно тянутся тяжелые облака.

2002


Владимир Голубятников

 

ALTER TU

Леночке

На другом краю планеты,

Где весь год цветут цветы,

Но не пишутся сонеты,

Обитает Антиты.

Вы – два полюса Вселенной,

Всем Вы вертите вдвоём,

Только нет души нетленной

В отражении твоём.

 

Манит в бурную пучину

Блеск её бездонных глаз,

Обещая не по чину

Всё, включая бизнес-класс,

Нежность вод геотермальных,

Тонкорунные стада…

Где найдёшь вполне нормальных,

Чтоб не бросились туда!

 

Величавые вулканы

Салютуют небесам,

Скачут птицы-великаны

По реликтовым лесам,

В берег бьёт волна прилива

Небывалой высоты, 

Ждёт меня нетерпеливо

Людоедка Антиты.

Окленд–Новосибирск, май-сентябрь 2002

 

***

В музее под стеклом письмо хранится,

В нём выражений матерных полно.

Царю от губернатора столицы

Когда-то было прислано оно.

 

«Мин херц, приукрашается держава,

В баталиях успехи велики,

И в ассамблеях политес на славу,

Вот только мрут на стройках мужики.

 

Покорнейше прошу без промедленья

Для украшенья невских берегов

Дать денег и людское пополненье,

Иначе не построим Петергоф».

 

Заголосили женщины и дети

В губерниях, уездах, волостях,

Когда кормильцев брали на рассвете

Дворцы и храмы строить на костях.

 

От голода, чахотки и холеры

Пошла в расход строительная рать,

Чтоб фрейлины, лакеи, кавалеры

Могли со вкусом службу исполнять.

 

А ныне все в объятьях сладкой лени,

Весь мир – экран, и нет на нём креста.

Кто станет в храме падать на колени,

Коль храм не на крови и жизнь пуста?

 

Кто Буддою пленён, кто – Моисеем,

Кто всей душой в проблемах мировых,

Мы ходим по музеям и глазеем

На роскошь куртизанок столбовых.

Ленинград, 1983

 

Сергей Гольдин

 

Югорский август

Я вышел на опушку. Лес

сменился желтым покрывалом.

Светило нежное с небес

лучи по кочкам разбросало.

 

Лучей беззвучный хоровод

кружился, высекая блики

в купели золотистых вод

и в красных россыпях брусники.

 

И пусть брусничная трава

слыла суровых зим предтечей,

был некий привкус торжества

в такой нежданной с летом встрече.

 

Вдаль уходящее тепло

меня как девушку ласкало.

Грусть потихоньку отпускала.

В душе согласно и светло.

Озеро Итигиль, август 2002

 

Желтые листья

И снова листья, снова листья

летят взволнованно ко мне –

осенний ветер кроны чистит

в моей березовой стране.

 

Я принимаю, принимаю

их цвет щемящей желтизны.

Не длиться бесконечно маю:

златые дни – златые сны.

 

И не спешу к волненьям новым –

ни насовсем, ни на прокат.

Моя душа к зиме готова,

как и березовый мой сад.

 

Но сяду в кресло у камина –

пусть сердце тянется к огню!

И ты, согревши чай с малиной,

погладишь голову мою.

 

Возможно, не скажу ни слова.

И даже не кивну в ответ.

И только сердце бестолково

от нежности сожмется снова,

так и забыв про желтый цвет.

Сентябрь–октябрь 2002

 

Признание в любви

В недвижном воздухе повисли облака

над мирно спящими недвижными хребтами.

Свое лицо открыла вечность перед нами

и счет пошел не на секунды – на века.

 

И не было нужды сказать тебе: люблю.

И без того любовь являлась в каждом звуке!

Забрав у вечности друг друга на поруки,

мы начертали вдаль дорогу кораблю.

 

В недвижном воздухе парили облака.

Туда-то и лежала кораблю дорога.

И он, не торопясь, скользил по ней отлого,

пока мы счет вели мелькающим векам.

 

Внизу дубравы шелестели о любви.

Вверху о нежности свои шептали речи

вершины снежные. И сонмы, сонмы речек

стекали музыкой прозрачных струй своих.

 

Дорога… Долго ли присниться кораблю!

А может, эта жизнь мне только снится

открытой наугад нечитанной страницей?

Но здесь ли, там ли – все одно: тебя люблю!

                                         Ноябрь 2002

 

Екатерина ГОЛЬДИНА

 

***

Что за слышатся вести

В неразборчивой мороси?

Были, кажется, вместе.

Стали будто бы порознь.

 

Но о чем же мы грезим

И чего же мы просим,

Если это болезнь

Под названием осень,

 

Если огненным лезвием

Лист слетает осенний,

Если эта болезнь

Признаваема всеми?

 

Незамеченной мести

Неказистые козни.

Были, кажется, вместе.

Стали порознь – к осени.

 

 

Олегу Любинскому

1

Вслед за сказочным обручем

Все круженья терпя,

Это так полуобморочно –

Вновь увидеть тебя.

 

Так привычен и выучен

Каждый знак ключевой.

Это слишком обрывочно –

Падать вниз головой.

 

Это слишком достаточно –

Мчаться вверх кувырком,

Пережив беспосадочно

Все провалы кругом.

 

В легком таянье спичечном

Смех и слезы скрепя,

Не сочлось бы избыточным –

Вновь увидеть тебя.

2

Приходи в мой туман, я достану тебе из тумана

Очертания зыбких, как будто придуманных стен.

Дуновение праздного ветра тебе я достану

И себя – не себя, но свою зачумленную тень.

 

Приходи в мой туман, где гуляют болезней мутанты,

Где белесого сумрака всюду струится халат,

Где ты сам обнаружишь, когда попадешь в мой туман ты,

Приставучие скопища рядом скользящих прохлад.

 

Приходи в мой туман, в этот мир зачарованно-мутный,

Где развешаны простыни серых и мятых простуд.

Приходи в мой туман, проберись на одну лишь минуту

(Задержись навсегда) – почему ты так долго не тут?

 

Приходи в мой туман, будет путь испытующе долог,

Но с пути не сверни непослушных по прихоти ног;

Проберись в мой туман, и тумана развесистый полог

Прошуршит так надменно, как будто туман – полубог.

 

Поспеши в мой туман чужестранцем веселым и мудрым,

Прокрадись в мой туман – я сумею тебя различить;

Приходи в мой туман – нарисуйся же как-нибудь утром

Ты в тумане моем – вдруг ты сможешь меня излечить

 

От тумана, где кануло солнце потухшей монетой,

От тумана, в котором властительный царствует бред.

«Приходи в мой туман» – я прошу, а ответа мне нету.

«Приходи в мой туман» – я шепчу, но не слышен ответ.

Октябрь 2002

 

***

У меня есть дерево – в кухне за окном.

У меня приятель есть – несуразный гном.

У меня есть бусинка – белая она.

У меня есть песенка – даже не одна.

 

У меня есть лестница – лазить на чердак.

Есть на этом чердаке – творческий бардак.

Есть альбом потрепанный – изредка листать.

Есть качели во дворе – в небо улетать.

 

У меня есть яблоко – чтоб на ужин съесть.

Есть в кармане у меня – сказочная весть.

И посуда грязная – в раковине есть.

А еще есть у меня... да всего не счесть!

 

У меня есть варежки – в холод надевать.

Есть любовник у меня – прятать под кровать.

Есть заботы разные – на пороге дня...

Но порой мне кажется, будто нет – меня.

 

 

 

Саше

По мотивам прогулок вдоль

протекающей в Лондоне реки Lee

Мы трижды гуляли

Вдоль весело дремлющей Ли.

Река Ли – река ли?

За что её так нарекли?

 

Наверно, не знали

И те, кто так реку нарёк:

Река Ли – река ли

Иль просто на реку намёк?

 

Признаться, едва ли

Ходили по ней корабли.

Но утки ныряли,

Шныряли в пленительной Ли.

 

А также видали

Мы цаплей вокруг – целый воз...

Река Ли – река ли?

Иль неизречённый вопрос?

 

Но мы поедали

Лепёшки одну за другой,

Когда восседали

На склоне над нею (рекой?)

 

И мы прошагали

Быть может, 170 лье,

Когда огибали

Мы (реку ли?) Ли по земле.

 

Мария Горынцева

 

***

Навести меня

В уединении моём –

Павлонии в цвету.

Мацуо Басё

Не навещай смиренный мой приют –

Мне одиночество надёжным другом стало.

Павлонии у дома не цветут,

И я вовек павлоний не видала.

 

И дома нет, и сада тоже нет,

Лишь ветер одичало свищет.

И дня вчерашнего остывший след

В сухой траве с тоскою ищет.

1995

 

***

Нам всем придётся платить.

За что? А за что придётся.

Но с каждого взыщет сполна

Суровый и строгий мытарь.

 

Он явится, тёмен и нем,

И двор ни один не минует,

Но каждому после воздаст

По мере его и по вере.

 

И кто-то отроет в саду

Монеты и кости младенцев,

А кто-то заплачет навзрыд

О ветре вчерашнем в поле.

 

А я заплачу за то,

Что тайно смотрела в колодец

И знала, где прячутся звёзды,

А вам про то не сказала.

1998

 

 

 

МЕДИТАЦИИ НА АРКАНЫ ТАРО

Четвёрка мечей

Я о тебе давно уже не плачу –

Такыр не грезит о воде.

И что она такое? Где?

 – Да в облаках. А здесь иначе.

 

А здесь полынной молится звезде

Земля-отступница, и ей Господь назначит

С рекой, что та в себе от света прячет,

На Страшном встретиться Суде.

 

А до того – забывшись мёртвым сном –

В оцепенении не знать о том,

Что скрытой благодати нет чудесней.

 

О, как блаженны ночи, дни ясны…

Теперь другой в мои приходит сны,

А я во сне сложила тайно песню

Тебе…

2001

 

ПЕСНЯ

 – Что там за горою, матушка?

 – Не слыхала никогда.

Может статься, речка, дитятко,

Неспокойная вода.

 

 – Что там за рекою, братец мой?

 – Не видал, но говорят –

Там леса глухие, милая,

Непролазные стоят.

 

 – А за лесом что там, милый друг?

Может, знает кто-нибудь?

 – Там земля моя, любовь моя,

И туда мне ляжет путь.

 

 – На гору взойду и стану звать –

Разве вспять не повернёшь?

 – Та гора крута-обрывиста,

Даром ноженьки побьёшь.

 

 – Я к реке сойду и зорями

Стану плакать над водой…

 – Та река шумна и бешена,

Не услышу голос твой.

 

 – Видно, мне в лесу кукушкою

Век тужить, душа моя!

 – Ты забудешь, ненаглядная,

Как тебя забуду я.

 

Солнце за горою прячется,

Покидает белый свет.

На закат бежит дорога,

Остывает в поле след.

16.10.01

 

Владимир ЗАХАРОВ

Голубые грибы

Оратория

В лесу опята

Опять вопят…

Г. Прашкевич

Голос Первый

Мир не избегнет опасной борьбы,

Всюду растут голубые грибы,

 

Движется время таинственным шагом,

И возникают они по оврагам,

 

Словно элитные в касках солдаты,

Прут из-под пней голубые опята,

 

Славная гоблинам будет закуска,

Если настанет пора кровопуска.

 

Так что готовьте венки и гробы –

Грянет призыв неизбежной трубы!

 

Голос Второй

Только без паники. Мы, офицеры,

Можем принять надлежащие меры.

 

Чтобы нам вытравить эту заразу,

Нужно утроить зарплату спецназу.

 

Чтобы нам вырезать эту саркому,

Нужно главкому промыть глаукому.

 

Слушайте все! У серьезных людей

Нет недостатка конкретных идей!

 

Вновь воссоздать знаменитую «Кобру»,

Дать инфракрасные сенсоры СОБРу.

 

Оба  вместе

Есть на высоком горбе у нас торба,

Пусть она катится с этого горба!

 

Голос Третий (авторский)

Верно, ах, верно! Я видел их тоже!

Видимо, кто-то там лезет из кожи!

 

Выйдешь гулять, по бессоннице – рано,

И возникают они из тумана,

 

Выросли тихо у каждого дома,

Шляпка – сиденье для мерзкого гнома,

 

Ножка толста, как гнилое полено,

Ясно, что в мире грядет перемена!

 

Ах, как укутаны мглистым батистом

Травы заречные в полюшке чистом!

 

Ах, как ушиты небесным хирургом

Летние ночи под Санкт-Петербургом!

 

Нету восхода и нету заката,

Только на пнях – голубые опята!

 

Царевна-лягушка

Карус, карус, карус…

Сарус, сарус, сарус…

Марус, марус, марус…

Ларус, ларус, ларус…

 

Я, лягушечка человекодостойная,

Вот, царевич, твоя стрела!

Лето душное, тьма знойная,

Парчовая мгла,

 

У лягушки вибрирует горло,

Она любви полна,

Карус, карус, корло,

Комариная нетишина,

 

Лето душное, тьма багровая,

Тишь камыша…

Я, лягушечка чернобровая,

Так хороша!

 

Ты, царевич, грызущий сушки,

Во своем дворце как в тюрьме,

Счастье твое в царевне-лягушке,

В ее красоте и уме.

 

Ах, он еще юн и не знает

Как скользить по кромке вещей,

Что день грядущий нам обещает

И каков Царь Кощей.

 

Ах, не знает он, несомненно,

Что происходит утром в лесу,

Когда всасывает геенна

Невиннейшую росу.

 

А я наслушалась концертов струнных,

Наше болото – в вечность окно…

Ничего, царевич! Есть мудрость юных,

И ты примешь, что суждено.

 

Конечно, будут зимние ночи,

Полные смертной тоски,

Когда светил беспощадные очи

На расстоянии руки.

 

Но мы встретимся с новыми небесами,

Будут новые дни, новые города,

И, как ребенок, запрыгает перед нами

Танцующая звезда.

 

 

Изумруд

Я доволен малым, а большему рад,

Я не беден,

Покупаю квартиру для сына.

А он будет зеленым как виноград,

Айвазовский,

Дождем умытая куртина.

 

И он будет твердым как жизнь сама

И прозрачным

Как дела моих компаньонов,

В нем будут соседствовать свет и тьма,

Не нанося друг другу уронов.

 

Он будет притягивать каждый пучок

Света, зарею вечерней и ранней,

И когда забредет в него луч-паучок,

Пусть долго скитается между граней.

 

Я постарел, я окончу труд,

Душа сомнениями не змеима.

На то что осталось, куплю изумруд,

Чтобы смотреть на пожар Рима.

 

 

Нерон

Во время кризиса июня 68 года Нерон не понимал, что он пользуется широкой народной поддержкой. Если бы он проявил тогда твердость, все для него кончилось бы хорошо

Крис Скарре. Хроника римских императоров

Нерон бежит в траве по пояс,

Забросив арфу и венок,

Нерон помчал свой бронепоезд

В пустой надежде на восток.

 

Увы, глядит в окно вагона

Его последняя заря…

А ведь народ любил Нерона!

Нерон, ты испугался зря!

 

Преторианцы мутят воду,

Сенат – чудовище и вор,

Но, обратись Нерон к народу,

Другой бы вышел разговор.

 

Тираны! Как вы нелюдимы!

Мечась меж пиром и постом,

Народом часто вы любимы,

Но вы не знаете о том!

 

 

Брюссель

Выпьем за мир с его проститутками,

Теми, в соседних барах

Из Конго, черными,

С симпатичными барменами,

Подающими по первой просьбе бумагу и карандаш.

 

Выпьем за мир с его морями и реками,

С его неустройствами и раздорами,

С сумасшедшими спорщиками,

Кидающими в воздух кулаки гнева,

Как же без них,

Никак нельзя без них!

 

Выпьем за мир со скрывающимися террористами,

Не к ночи будут помянуты,

И с политиками –

Хорошо ведь быть политиком,

Особенно первым лицом,

Даже, если не в Риме,

Даже, если не в Риме,

Даже, если не в Риме…

 

Выпьем и хорошенько подумаем:

А где находимся, собственно, мы?

Мы ведь не на дне, слава Богу,

Но мы и не на вершине,

И это, пожалуй, даже и хорошо.

 

Мы посредине,

Как Розенкранц и Гильденстерн

Мы посредине тела Фортуны,

Как Розенкранц и Гильденстерн

Как раз вблизи ее прелестей,

И может стать, как и они

Встретимся со смертью весьма неожиданно,

Как и они, когда были убеждены,

Что совершили самое удачное,

Самое главное в своей жизни предательство.

 

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЛЮДЕЙ

Памяти Г. Гейне

Летает над миром

Божественный смех

И скалятся волки,

Топорща свой мех.

И кружатся вихри

Из света и тьмы,

И робко из них

Появляемся мы.

 

Пока еще сливок

Альпийских нежней,

Наивнее школьников

Сталинских дней.

Послушавши волчий

Приветственный вой,

Господь в размышлении

Качнул головой.

 

А рядом клубится

Размолотый прах,

Успевший в других

Настрадаться мирах,

Обломки трагедий,

Империй, планет,

Того, чему боле

И имени нет.

 

И вот, приказав

Соблюдать тишину, –

А волки уселись,

Роняя слюну, –

Господь замешал

Этот прах на слюне:

Теперь мы для жизни

Готовы вполне.

 

Вперед же без страха,

Ты, смертная плоть!

Из смеха и праха

Нас создал Господь,

Из горнего света,

Ночной тишины,

Благого совета

И волчьей слюны!

 

 

Вши

Вот поели вши черемши,

И ползут по дорогам вши.

 

Поселились младые вши

В космах беженца из Шуши.

 

Все равно им: турки, армяне!

Эти вши давно в Ереване,

 

Заезжают они на крысе

В гордый западный город Тбилиси.

 

Вот такие, Гаврош, дела,

Всюду Вошь Мирового Зла!

 

Сотворил ее Ахриман

Не для римских роскошных ванн,

 

Голливудских не для блядей,

А для нас, для простых людей,

 

Чтобы помнил каждый Пьеро,

До чего уязвимо Добро!

 

***

                                   У Анны Львовны

                                   Так круглы плечи…

                                   Н. А. Некрасов

У Анны Львовны круглы плечи,

И потому в конце пути

Веселый ангел топит печи,

И их никак не обойти.

 

Скользят солдаты и портные

По той дороге напрямик,

Свистят в свистки городовые, –

Мы это знаем не из книг.

 

У ней засосы есть на шее,

Мы это тоже не из книг,

И потому спеши скорее

На уготовленный пикник.

 

Летит авто, других калеча,

Пустите важного вперед!

У Анны Львовны круглы плечи,

И соловей в саду поет.

 

 

Джинн

В садах, где пел Туркмен-баши

Персидским соловьем,

Где летней тишью ни души,

Лишь мы с тобой вдвоем,

 

Где в рамазан каракульчи

Вкушает плов в ночи,

А утром стаи саранчи

Взлетят искать харчи,

 

Фонтанов нежен водный бант,

Там в мираже цветном

Поэт уродует талант

Бесчувственным вином,

 

И там, в меднейшей из посуд,

 – Я, жалкий червь земной!

…Он скрыт, спасения сосуд,

Спаситель твой и мой.

 

***

Холодный далекий Восток

Омыл свои мысы,

Разложены возле дорог

Казненные лисы.

 

Охотничий в пике сезон,

Все смазаны «тулки»,

И бешеной ревностью жен

Полны переулки.

 

Надевши свои ордена,

Надменный как дуче,

Идет он по лестнице на…

На самые кручи.

 

Под тучею сев в вертолет,

Взлетает он в выси,

Уложены возле ворот

Убитые рыси.

 

И только осталось ему

В невзрачной столице

В зеленую бронзы тюрьму

На площади влиться.

 

Сиротский дом

С утра меня мучит истома,

Что я – из сиротского дома,

Заброшенный мальчик из сказки,

Не знавший ни сласти, ни ласки.

 

Меня утешают: да что ты!

Взгляни на низы и высоты,

Взгляни на поля и болоты –

Вокруг тебя те же сироты!

 

Поэтому спрячь свои боли,

Не хуже ты Пети и Коли,

И Ваня, и Маня, и Тома –

Мы все из сиротского дома.

 

Вот неба упругая вата,

Там нету ни друга, ни брата,

Лишь тучи, как дети Эймона,

Теснятся без сна и закона.

 

Но ветер подул, и, как гуси,

Спасаясь от черной маруси,

Они понеслись вдоль дороги,

Как в битве разбитые боги.

 

 

Бездомный дождь

Дожди бездомны. Нету им причала,

Им некому поплакать на плече,

И потому, чтоб все начать сначала,

Восстать наутро радугой в луче,

 

Им нужно обойти леса и долы,

Бродить всю ночь по крышам и горам,

Так оскорбленный мальчик после школы

Находит путь к туманным озерам.

 

Для нас мосты и берега и броды,

И как забыть ужасное вчера,

А он, очнувшись, может встать на воды

И там плясать легко и до утра.

 

Вот встанет утро на большом базаре,

Откроет первый лавочник лоток,

А рядом на палитре-тротуаре

Оставит голубь краски завиток.

 

 

 

Константин ИВАНОВ

ГОРОД В МАРТЕ

Прилетают снежинки в прокуренный город распяться.

Свежесть космоса падает вниз, на кресты тротуаров,

На распятья дорог, – прикоснуться лишь к ним и расстаться –

На голгофы из крыш и над Обью прокинутых арок.

Город в марте притих, весь по горло снегами укутан,

Опушенные ветви деревьев справляют наряды,

Звуки глохнут в сугробах, и шелест машинный уютен,

Говорок у плотины – судачат о чем-то наяды.

Это ж надо, в Сибирь, по артериям льдистым приплыли!

То-то радость у наших русалок – родня посетила!

Лишь надменные мы, человеки, своих позабыли,

И скрутила нас всех вавилонская гордая сила.

Город горд, но не сыт, город силится в бешеном темпе

Время жизни догнать и перо ухватить у Жар-птицы,

И заполнить собой – как вода водоем – эти степи,

Гулом, ритмом тяжелым и жаждой скорее забыться.

Город сходит с ума, одинокий и жадный подросток,

Порожденный нуждою равнин и отца потерявший,

Огорченный до злобы, что жить оказалось непросто,

Что закатною хмарью любой из восходов окрашен:

Но и все ж этот край, этот угол холодный Пангеи,

Прозревая как дар, как возможную мысль и память,

Город хочет любить и, любовью своею взрослея,

Начинает ходить не чужими, своими ногами:

Город в марте притих, как речная ледовая лента,

Только ухо вострит в евразийские мерзлые дали

Этот сторож степей в перекрестьи путей континента,

Пыль смешавших с монгольских подков и Гермеса сандалий.

 

 

В. Т.

Мы неохотно свои игрушки

оставляем, мы жаждем крох

счастья парного, и в каждом Пушкин

гибнет – и умирает Бог,

тот, что конечно же очевиден,

если ты хочешь не просто быть,

если в сладчайшей твоей обиде

дьяволу жажды не утолить.

 

 

***

Словесной ткани волшебник милый,

ткущий защиту свою от страха,

смерть заклинающий дивной силой,

той, чем сшивается та рубаха,

в коей последний триумф у тела:

Нет, то не птица в ночи запела –

муза твоя над твоим уделом,

словно над Гектором Андромаха.

 

 

***

Друзьям-дикороссам

<Не добивайте>

 

Обрывок хрипломятой речи

В прелестный вечер,

Снежнозимний:

Бомжара, вшивый и вонючий,

У магазина

Скукожился, скрипит, канючит:

<Дайте!..

Не добивайте>

 

Мужик,

Да где ж твой лик?

Где – человечий облик?

Что сделал ты с собой?!

Здесь только сопли

Да псиной прет,

Отбившейся от стаи:

Шакалов мелких:

Попрошаек:

 

<Не добива>

 

Но каждый злей,

Уверенней, быстрей

Стремится

Шевелить ногами –

 

И мы проходим с каменными лицами,

С железными сердцами:

 

Никто не дал –

А он нудил,

Он выл не голосом –

Всей слякотью расейской!..

 

И я не дал:

Я написал

Вот этот стих, проклятый, фарисейский!

 

 

Оксана КАШУБА

***

Ничего не происходит

Просто жизнь моя уходит

Через форточку – в окно,

Через дырочку в пальто,

В фотографию простора,

В небо, горы, коридоры,

Песни, детство и кино,

Где не знал меня никто.

 

 

Ирина Комиссарова

Родилась в Новосибирске. Работает программистом в группе математиков социологического отдела Института экономики СО РАН. Стихи печатались в газетах, журналах города и коллективных сборниках, в декабре 2003 выпустила книгу стихов «Глаза, открытые навстречу».

***

Давай сочиним правила,

По которым можно переступать

Уже придуманные правила.

 

Чтоб организационно было правильно:

Предложим новый мы устав,

Шагать в строю с тобой устав.

 

 

***

Дочь сорвала василек –

Синий-синий.

Тонкий хрупкий

стебелек.

Четкость линий.

Лепесточков край резной,

и тычинки –

Неба звездного кусочек,

сердцевинка.

 

 

Аркадий КОНСТАНТИНОВ

Учился на гуманитарном факультете НГУ. Окончил Новосибирскую государственную академию экономики и управления. Стихи публиковались в коллективных сборниках, в периодике.

ХАЕЧКИ

ЗИМНИЙ ЗАКАТ

За синей горой

Или в тучи улеглось

Солнце декабря?

 

***

Степью шёл и шёл

Называл всех певчих птиц

Жаворонками…

 

***

Приоткрыл окно –

Стало жужжанье мухи

Уличным шумом…

 

***

Чуть повернулся

И за оконным стеклом

Тополь струится…

 

***

Неловко возьмёшь –

И алыми слезами

Заплачет герань…

 

 

ТАНКЕТКА

В поисках Страны

Неплачущих Кукушек

Я провёл всю жизнь…

Не нашёл – и рассмешил

Самого себя… до слёз.

 

 

Владимир КРАСАВЧИКОВ

ТРИПТИХ

1

Бог снегов!

Поставь на карту нас.

Погадай на то, как чту

Твою боль, твою лампадность, небесную

Мечту.

 

Бог с Тобой!

Играй на крупную

В Мирозданье.

И не я ль

В той Игре, где горы трупные,

Твой чернеющий рояль.

 

И течёт, течёт по клавишам

Ритма рваная струя,

И идут, идут товарищи

В беспредельные края –

 – В красоте ночной и в похоти,

Над Землёй, упавшей ниц.

 

Ночью синей в чёрном хохоте,

В той геенне без границ.

                        1964–2003

2

И море близко. Я успею –

О, нет, я не сгорю дотла.

Огнём взлелеяна Помпея,

Порыву преданы тела.

 

Я осажу коня. Я медлю. –

О танец Смерти! В ритме том

Горит сиреневое с медью

И красное на золотом.

 

Конец трефовому посеву,

Стихиям, пляске вертела.

В Адама воплотясь и в Еву,

По небу плещутся тела.

 

Чадит вселенная. И тогу

Сенатор снов влачит как дым.

Пришла пора придти к итогу

Сиреневым и золотым;

 

Огнём расколотым, Трезубцем,

Исчадьем Духа и Стрелы.

И море вновь спасёт безумца

В лазури устремлённой мглы.

                        Ноябрь 64

 

3

Луна об утёс шелестела,

Геенна над спящими пела.

Качнитесь, уйдём за червлёные стены

Мира зелёных и белых.

Мы флейты возьмём,

Одежды попроще,

Иную мечту,

Надежду иную.

Немея, пройдём потускневшие рощи

И скалы минуем.

Поступки свои позабудем отныне.

Мы выйдем нестройной ватагой, и скоро

Пред нами расступятся белые горы.

Но сердце – оно остаётся в долине.

Провалы аккордов в дьявольской пьесе

Бездонны.

Слова перевиты телами.

Там флейты рождают высокое пламя

Для белого над зелёным.

Без смеси.

Мелодия!

Сожжённая флейта распята и спета.

Слова на предгорной повержены глине.

И пламя чернее умершего света

 – Но сердце – оно остаётся в долине...

                                   1964

 

***

Прочёл, что Зощенко всю жизнь страдал хандрой,

И впал  в унынье:

А вдруг, устав от мук, ненужный и пустой,

В тюрьме тоски я буду гнить отныне?

 

Нет, лучше умереть, чем жить своей тоской,

Остывшим сердцем в мыслях ковыряться

И в тлеющем конфликте со средой

Над ней духовно возвышаться.

 

            Нет, лучше жить срамным трудом,

            Нет, лучше в сумасшедший дом –

             – Да ведьмой в парике –

            Чем запах сумрачных небес,

            Осенних мыслей полный лес

            И ком земли в руке.

                                   1970–2003

 

***

Как часто, жизнью озадачен,

Не знаю я, как поступить,

Как будто жребий мне назначен

Солгать, предать или убить.

 

И время катится случайно,

И жизнь торопится уйти.

И в подсознанье бродит тайна,

Глумится, хочет сбить с пути.

 

И стыдно жалобу ночную

Предать словам. И целый век

Я потаённо существую

Как честный, добрый человек.

 

Гори, сияй моя комета,

Приветствуй мир цветным хвостом.

Сияй как добрая примета

В пространстве чистом и пустом.

 

И неизвестная Свобода

Наполнит тихо мир земной,

И встанет храбрая Природа,

Чтоб охранить её покой.

 

И сердце, сердце холодеет,

И сердце, бедное, горит

За тех, кто мужеством владеет,

Кто, проходя, благодарит.

                        1970–2003

 

РЕМИНЕСЦЕНЦИИ

Горе, малый я не сильный,

Тяжек времени поток,

И, стирая пот обильный,

Я не сделал всё, что мог.

 

И морская синева

Льётся

в неба синеву.

Я подводные слова

Вынес на своём горбу.

 

Лёгкий топот прежних дней,

Стук сандалий Герострата.

До обители теней

Вроде бы далековато.

 

            От восхода до захода

Месит нас мирская злость,

            И вливается Свобода

В То, что мне не удалось.

 

То, что сбудется, – сбылось,

То, что грезится, – уж было.

Только гуннов царь Аттила

На могиле гложет кость.

                        1970–2003

           

 

ФРАГМЕНТЫ

1

Ломались кудри гнев чугунный

Грядой лобастых тополей.

В часовнях пыльных птицы-гунны

Кормили птиц-учителей

 

И в птичьем воздухе надменном

Не видно птиц, не стало их.

Одна лишь тяга к переменам

Да треск покровов золотых.

 

И тёк по лицам мёд кровавый...

 

2

Его кололи гормоном неба,

Ему отдали все озаренья.

А был он только бесплодной тенью,

Холодной медью, кусочком хлеба.

 

А был он только небесным сводом...

1970

 

 

ВОСПРИЯТИЯ СОЛНЦА

08.04.98

9.07 утра

Сегодня мягкое, чей волос фиолетов,

Чей голос – пастораль гобоев и кларнетов,

Чья радостна печаль, чья мудрость простодушна,

Чья бронзова скрижаль, а власть – как мысль – воздушна.

 

11.04.98

10.30 утра

Сквозь мрамор туч оно сочит свой инфракрасный свет,

В нём грани призм и пирамид и запахи планет,

В нём нота СИ из дальних стран свершает свой пробег

Через воздушный океан,

Через аллеи нотный стан

И грязно-серый снег.

 

16.04.98

9 утра

Медовый луч, молочный свет сочится сквозь азот

В пустой каркас пространства из многих сотен сот.

Податлив мозг как мягкий воск, и сквозь молочный свет

Невидимое – видимо, а видимое – нет.

 

20.04.98.

11.30 утра

Лучи рассыпаются в серую пыль облаков,

В летящие тени нездешних забытых богов.

В дорожной пыли испускают невидимый свет

Латунные диски нездешних забытых монет.

 

27.04.98

13.00 дня

Импровизация в блюзе,

Чёткий, продуманный бред.

О разрушитель иллюзий

Жёсткий, безжалостный свет.

 

 

***

Солнце – паук косолапый,

В заплатанных валенках весь

С отрезом добротного драпа,

Завёрнутым в добрую весть.

 

В углу завелась паутина,

Районом владеет сквозняк.

Беспутная, спит Палестина...

 

Мышиная ночью возня.

Квартал занесло паутиной,

И надо б к волхвам – да нельзя.

 

(И катится, катится служба,

Подъезды стоят в караул,

Как будто Каиафа по дружбе

Сюда отслужить заглянул.)

 

И в форточку влез – да не пойман –

В предсердии ждёт Вифлеем.

И надо бы чистой водицы

 – Да видно, иначе нельзя.

 

И кухонный чёртик бормочет

По трубам спросонья скользя.

                                   1967–2003

 

Мартин МЕЛОДЬЕВ

Родился в 1953 в Октябрьском районе Новосибирска. В школу пошел уже в Кировском районе. По окончании оной (но уже в Ленинском районе) переселился в Советский, где и обучался с переменным успехом в НГУ. Отучившись в 1975, жил некоторое время в Ленинском, но вскоре, соскучившись, вернулся в Советский район, откуда и уехал в США в 1989. Жил в графствах Солт-Лейк (Юта), Джексон (Миссисипи) и Санта-Клара (Калифорния). Автор книг: «Сочетания», «Шлюз», «Цветной проезд». Член Клуба русских писателей в Нью-Йорке. Поэт.

 

***

Лысоват и сух

кипарис,

римский

бюст

на руинах скал.

Ветошь туч

в голубом тазу

в ожидании

швабры креста,

навевает Эль Греко

                Мир

вертикален,

сколь ни тяни

звука,

дремлющего в праще

двух согласных…

St. John в плаще,

беспризорный экуменист.

Отвечаешь: «Не знаю слов»,

говоря себе: «помолись!»

Планомерный разбой часов,

недобитых Дали…

Отче!

Сыро. Ветрено. И вообще…

 

 

Лёве

Ночь в букеты свела деревья,

мир в соцветиях звёзд и дыр.

В очаге моего безверия

вьётся памяти светлый дым.

Светофоров семья стальная

в ночь зелёным глядит огнём…

Песня людям!.. Но я-то знаю:

Одиночество – это дом.

 

Интермеццо слепого ветра,

серой чайки, седой волны…

Штемпелёванного конверта –

песня неба, а в нём луны.

Рассыпается птичья стая,

улетают мои друзья.

Но сверкнёт закат, отступая,

по зеркальной воде скользя.

 

То ли тучи там, над заливом,

то ль за ним, вдалеке холмы…

Кипарисом и розмарином

дышит вечер чужой страны.

Мне ж мерещится ночь морозная,

стылой набережной бетон…

Одиночество вещь серьёзная,

И спасибо ему на том.

            14 октября 1999, Залив

 

СТРОФЫ

(три сцены с прологом)

Недели плывут по волнам четвергов,

абзац. Человек – машинист рычагов,

он думает, стоит налечь на пейзаж,

как будто прочесть «Отче наш» –

и вдруг разольются, как море, огни,

и хмуро завьются над ними дымы;

и белое небо: Сахара песка,

куда отступает тоска,

зане человек – машинист рычагов;

но Солнце закатывает глаза

обратно в глазницы: и сиз кипарис,

и рубит пространство лоза.

 

1

Свободный художник Илья Эмигрант

рисует сантехнику горных дубов,

корявые фланцы ветвящихся труб

кривят уголки его губ;

три трака в Лас-Вегас бегут под уклон:

он смотрит на них под углом,

как белая лошадь со склона горы,

а в небе летают орлы.

И школьница Барби плетётся домой,

глотая одну за одной

тетради, в которых сплошные колы –

а в небе летают орлы.

 

2

Окно в USA прорубив, Елисей

куёт компилятор, клонируя код

эпохи застоя… Бродячий славист

стоит на панели, читая доклад.

Абзац. Человек-машинист, – Рычагов

имел управление без году год,

и-мейл по-английски: «ис из кипарис»,

и солнце на северо-за-

паде чуть блестит, как машинка для за-

кручивания банок… Закат.

 

3

Сняв голову с плеч, воевода Мороз,

начальник борейской страны,

пьёт водку в единой семье воеводств

от Вологды до Костромы;

недели плывут по волнам четвергов,

и автор, как Мариенгоф,

мечтает роман сочинить, без вранья:

«Перу не хватает сырья».

Мой верный товарищ!.. Махая крылом

в степях аравийской земли –

я из лесу вышел, дул сильный норд-ост…

Такие ветра замели.

 

 

***

Я не писал стихов пять лет подряд –

и вот пришли, приехали, приплыли.

Родная речь!.. Что значит «или-или»

пред словосочетаньем «вахт-парад»?

 

В разлуке нет высокого значенья,

потусторонний мир не позабыть.

На термине «В порядке исключенья»

свихнулся Гамлет: быть или не быть?

 

Над Сан-Франциско тучи-мериносы…

Стою, к российским темам охладев,

искусством положительных эмоций,

как проститутка телом, овладев.

 

 

***

Я помню Южную Якутию:

промёрзших речек жёлтый лёд,

а в нём вода жгутами бьёт,

блестя серебряною ртутью.

 

Я помню нищий вид Читы,

двух гипсовых, пардон, горнистов,

и в чёрной церкви декабристов

на книге записей цветы.

 

Я помню: был СССР,

в который так хотелось верить;

гигантский угольный карьер,

который так хотелось мерить.

 

Гори, звезда моя, гори!

Целебный дух полезен комлю.

…Я помню баню в Нерюнгри

и комсомолок этих помню,

неизгладимых, как доска

в работах кисти Кабакова

(Они меня издалека

простят – такого и сякого.)

 

Алмазный, хоть неси в Торгсин,

свет, процарапавший берёзы.

Рыдали в тундре тепловозы,

шумел камыш и дул хамсин.

И над полотнищем заката,

неотличимым от зари –

плакат, широкий как лопата…

Да, было дело в Нерюнгри!

 

 

ИЗ ПИСЕМ К Н-СКОМУ ДРУГУ

В стране, где подают коньяк со льдом,

поэт воспринимается с трудом.

Вот он гуляет в парке над прудом,

рубя, как полагается, ребром

ладони воздух…

Чёрным серебром

идёт строка, подёрнутая льдом,

как приставная лестница. Чердак,

лимон луны, три звёздочки…

Чудак.

 

 

ЗИГ-ЗОНГ

Есть просто пуск, и есть пуск под откос.

Есть «Краткий курс», и есть просто враки.

Му-зыка рока.

 

Есть кара-мболь, и есть рока-мболь.

Возможно, в Африке есть просто Мболь,

Есть похвала, и есть пахлава.

Ни то, ни другое – не есть халва!

О музыка рока.

 

Двадцатый съест, двадцать пятый съест.

Пятидесятый – съест в один присест.

Пацаков нет, и кацапов нет,

«Фарш невозможно провернуть назад!»

О музыка рока.

 

Был Уру-гвай, будет Гуру-Гвай,

потом ещё – Субкультуругвай.

Есть Ловля Блох, он же доктор Наук.

Народовраг и набободруг.

О музыка рока.

 

Раз есть про-тест, есть и контра-пункт.

Тибетский Гракх и Гай-гракх-типун.

Гарган-tu а? И Панта-грю elle?

И Мендель Гендельсон, и Гендель Мендельсон.

И ельчик-бельчик уже тоже есть!

О музыка рока!

 

 

НАСТАВЛЕНИЕ

На превратности жизни не сетуй,

шандарахнет – в ответ улыбнись,

как ни в чём ни бывало и с этой

доброй мыслью вставай и ложись.

 

Не проси у судьбы на эпиграф,

сатанинских стихов не пиши.

Замечательной рифмою: «Пригов»

не гордись… Не кури анаши,

путешествуя в Азии голым

(всё равно сапоги украдут),

и на запад, назвавшись Эолом,

не нацеливай ветхий редут.

 

Не обманывай юных пастушек,

не купайся в реке Хуанхэ.

Ну а если тебе не до шуток –

заменяй букву «Ха» буквой «Хе».

 

 

***

Холмы вдали как нефтеналивные,

в зелёных и коричневых тонах,

которыми любил писать Кранах,

но линии господствуют прямые.

 

Прокладывают горы борозду

по телу Силиконовой долины,

и думаешь: «В гробу или аду

читатель видел эти мандарины?»

 

Шныряют по заливу катера,

на всём лежит бесчувственная нега,

и, как поэт говаривал, скрип снега

важней одноимённых игр пера.

 

Гранёных пальм роскошные стволы

стоят, как на турнире феодалы.

А за спиной берёзовые тралы

шумят листвой, и хочется халвы.

 

 

 

Владимир Молчанов

21 год. Механико-математический факультет НГУ.

***

Ночной реки мерцала полоса.

Щенок пил воду. Месяца обмылок

Выскальзывал из цепкой пасти пса.

Боялся зверя, но не пасовал.

Округу полночь звёздами бомбила.

 

А я следил за восковым пятном,

Кидая в воду камешки с расчётом,

Чтоб к берегу его несло волной.

Так я игрался с собственной луной,

Под тихий плеск задумавшись о чём-то.

 

Но я успел заметить тень совы,

Что пролетала, словно наважденье,

И видела, наверно, три луны:

Две первых, да к тому же отраженье

Своей седой, как пепел, головы.

 

 

Осень

Когда привычки к югу гнали птиц,

В разрывах туч клин выбивая клином,

Уже тогда валились листья ниц

И заморозков жаждали калины.

 

От зимородков требовали день

Зимы рожденья. Убывали силы.

Не только дождь вечерний холодел,

Не только ночь сквозь сито моросила.

 

В бессонницу пастух считал цыплят.

Пахучий лес снедало нетерпенье

Гостям своим на брючины цеплять

Невест паучьих и сухой репейник.

 

Так разрастался весь этот сыр-бор.

Но вот старик, схватив больную спину,

Чужих гусей, зашедших к нам во двор,

Пошёл прогнать и… первым снегом скрипнул.

 

 

***

Всё-таки

 

Зимой, даже если морозы слабы,

Как дети, зимой упрощаются мысли.

Так что ж эти люди наморщили лбы,

Как перемножая трёхзначные числа

 

В уме?стность расчёта не верится. Бред,

Что сделать послушными может запрет.

Из заповедей соблюдают лишь те,

Которые не начинаются с «не» –

 

Их две.ри открыты. С другой стороны,

Во’бще, зачастую они бесполезны.

Тем паче меня вы не сдвинете с места

Качанием справа на ле головы –

 

Увы!сших существ наблюдается склонность

К созданию сложностей. Из темноты

Веков, из глубин, где висит невисомость,

Мне светит одно карамельное Солнце

 

И ты.сячелетней истории нет.

Летоисчисленье – сезонная мода.

В моём – наберётся не больше трёх лет:

Я помню апрель позапрошлого года

 

И всё!-таки: кто благодарности ждёт

От времени? Гири часам не помеха.

Развей мою давнюю боль: кроме смеха,

Скажи, бережливого – Бог бережёт

 

Разве?дав одну из опасных дорог,

Что может препятствовать преодоленью

Ещё, не одной? Осторожность – предлог,

Чтоб дома сидеть и плевать в потолок.

 

Александр Немировский (1963–1986)

            Он провёл на земле 23 года — и вполне состоялся как поэт. Таким поэтам некогда заводить друзей, некогда печататься, некогда даже искать сочувствующих. Их время иного качества и потому имеет иную цену.

он жил в собственном времени и собственном пространстве.

            — Позвольте, да в его стихах множество точно увиденных и названных примет действительности, нам с вами хорошо знакомых...

            — И да, и нет. Этот поэт поразительным образом увидел некие надвременные черты хорошо нам известного времени. Его Сибирь, его Россия как будто действительно хорошо нам знакомы — но, пожалуй, в них узнали бы своё и сегодняшние двадцатилетние, и те, кто значительно старше нас. Он жил в своём времени, и откликаться на злобу дня ему было не то что некогда, просто невозможно. Зато, стоя на пороге вечности, он лучше видел неизменные черты.

            — Однако же это останется только игрой слов, если не будет выражать значительный жизненный опыт.

            — Жизненный опыт может значительно превосходить житейский, тем более что творчество способно не только выражать, но и создавать его.

            Он не наблюдатель — скорее испытатель. И напряженность заданных им вопросов ничуть не ослабела со временем.

Александр Чех

***

когда тебя

я окрестил

луной

она взошла

с крестом

посередине

            мне захотелось

руку дотянуть

чтобы гвоздём

её в тот крест

            вонзили

            чтоб волокла

                        луна

            не видя зла

            по тростникам

                        сжирающим восток

                                   пока он мал и слаб

                        за горизонт

                        по тростникам

                        сжирающим росток

            ведь чёрный крест

            на золотом яйце

яйцо в кресте

            иль месяц

во Христе —

лишь там я жив

           а тут

я жить не в воле

 

 

***

свеча горит

пять бледных

мотыльков

к её крылу

свои крыла

бросают

с людскими лицами

пять бледных

            мотыльков

и Бог не явится

Бог опоздает

                        последние

ночные мотыльки

свои цветки

привычно распускают

 

 

***

день

ночью спит в лампочке

ввинченной в рампу

глядя на тапочки

балерины

ведь даже повинные

в радости мальчики

ночью приходят

в театр

пантомимы

 

ножки беснуются

это искусство

ночью всё кружится

ночью всё вкусно

 

день

ночью спит в лампочке

его не задуешь

то были свечи

то были дуры

не было речи

не было думы

то были свечи

не было ветра

ветка качнулась

перед рассветом

 

 

ПРЯТКИ

я денусь

            и день

и демон и дева

не скажут куда я

            за дерево клён

            за дерево осень

            за дерево ль небо

            за ствол побелённый

            снегами и сном

 

            ничто не уходит

            не верю в их недуг

            и пусть им не верится

                                   с мой

            игру начиная

                        я спрячусь за небо

            игру продолжая

                        узнаю покой

навек попрощавшись —

            вернусь не исполнив

на миг и случайно —

            займусь навсегда

            делом печальным

                        печалей не помнить

            демон и дева

                        дева и да…

 

 

***

все нас забыли

да и нету тех

кого мы помним

в воздухе творя

молитв скрещенья

не поднимем век

чтоб доглядеть

остаток января

а он уйдёт

            утратит явный смысл

            без наших глаз

            без пристального «я»

            не удержать

            однажды отпустив

            скажи теперь

            скажи где мысль твоя?

 

твоя любовь

и вольница и страх

и курица

на свадебном пиру

и таз вина

и споры на костях

и день

в конце которого умру

 

 

***

принцу — принца

принцессе — лягушку

под корсет

            из китового уса

ну а дальше —

            безумье

безумье —

три кита

безусых

как юнги

навсегда

 

 

ОПАВШИЙ САД

            ухаживал

не помня

            потом шёл в дом

и там

            ходил

и стоя у стекла

шептал

в ладони

                        Что мне до сада

                                   сад я

                        победил

 

            Кичливый сад!

            размашистые ветви

            тугие стебли

красные

                        цветы

            Вот

весь

           твой

                       век!

            и если бы…

ах если б…

тебя я слушал

умер бы

            как ты

 

о для кого

ты разрывал бутоны

в чьи руки роздал

радуясь

            плоды

                       они —

ушли

отвесив

            мне

поклоны

спи бедный сад

тебя я

            победил

 

и замолкал

и стряхивал

с ладоней

слова…

и вытирал с окна…

потом ушёл

и дом закрыл

и больше

не приходил

потом пришла

зима ▪

 

 

Евгений ПАВЛОВСКИЙ

Родился в 1982 в Улан-Удэ. Окончил школу-лицей с уклоном в точные науки, но, как ни странно, именно там нашёл интерес к поэзии и прозе. Его привил мне учитель по литературе – А. В. Исаков. Ему очень благодарен за то, что у меня уже вышел сборник рассказов и за то, что мои стихи читают. Сейчас учусь на механико-математическом факультете НГУ. Увлекаюсь программированием, гитарой, фотографией.

***

Я резистор ---[]----

сопротивляюсь пространству,

сообщающему мне

одну и ту же мысль:

Любить – значит хотеть.

Любить – значит плестись по пятам.

Любить – значит желать внимания...

 

Кто-то испещрил пространство

этими низкочастотными токами.

Я диэлектрик, ---||---

сквозь меня

вот эти мысли не пройдут,

хотя они меня поляризуют

и рвут на части.

 

А стать проводником –——

значит

стать ещё одной пещерой-омутом

в пространстве и сообщать:

Зачем ты её любишь, ведь она

ходит

с другим?

Зачем ты её любишь, ведь она

даже не смотрит на тебя?

На что ты

Рассчитываешь

в своей любви?

 

Сегодня я диэлектрик, меня

разрывают эти низкочастотные токи

и нехотя я конденсирую

отрицательный заряд.

 

Но завтра, а может быть,

сейчас

Я стану источником тока

Переменного ---о~о---

или постоянного ---|i---

 

Люблю, потому что ни на что не рассчитываю.

Люблю, потому что любовь свободна,

Люблю и не смотрю ни на что,

Люблю и зажигаю свет в домах,

где нет лампочек.

Люблю и провожу токи солнца,

Люблю, не оставляя следа, чтобы не

замереть в нём навсегда.

Люблю и раскрашиваю пастой бумагу,

чтобы она помогла мне подняться,

когда упаду.

Люблю и молчу, потому что тишина приближает к истине.

Люблю и говорю, потому что энергия требует выхода.

Люблю и живу, чтобы сильнее любить.

Люблю и умираю, чтобы стать ближе

к душе Вселенной.

 

А однажды я стану пустотой Ø,

в которой из ниоткуда

появляются постоянные и переменные токи

и только любовь там никогда не появляется

и не исчезает,

Она и есть сама пустота.

Апрель 2003

 

***

Я спрашиваю у своего ума:

«Позволь поплакать?».

И он проваливается

в бездну чувств...

Это вне его компетенции.

Март 2003

 

***

разорванная душа

связывается поэзией

словно растрескавшаяся от засухи земля

водой

            Март 2003

 

***

зачем же напрягать пространство

своим упрямством

теки же мысль в русле реки

огибая горы

теки в море

 

 

***

Моя душа из четырёх стен,

Из четырёх стен вышла поговорить.

Вышла поговорить, чтобы увидеть себя

отражённой

в чужих глазах.

В них она видит себя прекрасной,

в них она видит себя большой,

но в душе не наступает покой,

Не наступает покой на её следы.

На её следах всегда живые букашки и чуть пригнутая трава.

Трава не растёт в четырёх стенах,

В четырёх стенах покой и холод,

Покой и холод за тремя стенами и только за одной —

за окном —

лето. Душа хочет поговорить с ним.

Май 2003

 

Верлибр

Рифмы, рифмы, шпалы, шпалы

а-б-б-а, а-б-б-а

 

А я сижу и шумлю листвой.

 

 

Александр ПОПОВ

Закончил ММФ НГУ в 1981, служил в армии, преподавал в ФМШ при НГУ. Автор трех сборников стихов. Публиковался в альманахе «К востоку от солнца», в журнале «Кто zdes’?».

Бритва Оккама

Старики (и моя мать) подводят итоги.

Матушка лет до пяти почитала Страшный Суд.

Голову отсекут Оккаму.

Время для рифмы, сбылись ее сроки.

Пламя книг, которые сжечь сочтут,

Мне, Влюбленному, напомнит локоны,

Которыми не омыли мне ноги.

Адепты Жака Дерриды парочку книг спасут,

Но колыбели все же заменят на коконы.

 

Старики (и моя мать) готовятся к Яви.

Мать чует, что наступает пора.

Непременно вырежут сердце Оккама.

Искусство стал практиковать Дьявол:

Первая игра в Рай.

Время для рифмы. Пламени локоны

Для сожжения книг – было правилом.

Время его меняет и наступает Игра,

В которой лезвием Оккама мне отрежут прядь Твоего локона.

10.12.02

 

***

Если о пламени и о золе,

То послушай Малера финал 9-й.

Я долго, долго, я долго болел

В липких лапах 6-й палаты.

 

После о племени и о плевелах,

О патрициях и о плебеях…

Давай о ладонях гордого неба Севера,

Близкого оку бледного неба Гипербореи!

 

Мимо памяти и отвесно плесени

Приглашаю на казнь соития

Безнадежно, упрямо, весело,

В фиолетовую мглу обители

Ненаречённого…

26.01.03

 

***

По матери мне быть бы кержаком,

А кровь отца хранит урок шамана.

Но с родословной только сон знаком

Потомка Саарын-Тайона и Адама.

 

Я помню дерево языческих богов –

Куст лиственницы с жалкими дарами:

Вокруг белели черепа коров,

Прозревших терпеливыми цветами.

 

К уродливому дереву приду

И вспомню детскую браваду –

На вещие стволы мы справили нужду,

Пытаясь гоготом со страхом сладить…

…………………………………………

 

Легенда детства – верный поводырь:

На завтра у меня отнялись ноги.

Но не надолго. Едкий нашатырь

Стыда помог, а может быть, и Боги,

Неведомые мне, успели весть шепнуть.

 

Спасибо, куст, и будь моим распятьем!

Я не умру, а как дитя засну

В твоих языческих объятьях.

1991–2001

 

Г. М.

Когда умру, меня простит сестра.

Когда умру, она меня простит…

Сегодня тихо и почти с утра

Молитвой без молитвы воздух чист.

 

Не тишина, а чистота во всём.

И как её перевести в слова?

Быть может, так умел один Басё?..

А может, даже он был слеповат.

 

Когда умру, сестра простит за всё.

А я прочту Оттуда из Басё.

08.12.02

 

Эффекты сна

Во сне голоса обладают тактильностью кожи.

А кожа, особенно щёк и ладоней, может

Быть вторым зреньем, очень похожим

На слух, когда различимы наши взгляды.

Чтобы при пробуждении эти эффекты не стали ядом,

Лишающим удивления, что − жив и всё ослепительно живо,

Я разрешаю себе возвращаться обратно в сон,

При этом уверенно удерживаю обратную перспективу,

Надеюсь остаться тем, кем и был рождён.

14.12.02

 

 

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

Родился в 1941. Писатель, поэт, переводчик, член Союза писателей России, Нью-Йоркского клуба русских писателей, международного PEN-клуба. Автор многих книг стихов и прозы.

 

***

Придумали – расставания.

Как стрелы слова нацелены:

 

О, бедра твои поставлены,

как амфоры драгоценные!

Кожа – вина нежнее,

нет взгляда – чище и строже...

 

А все во сто раз сложнее

и в столько же, верно, проще.

 

Кощунствуй, люби, пророчествуй,

никто не наделит санкцией

вернуть ее, если хочется,

назад,

с полпути,

со станции.

 

Пора листопадов канула,

всю ночь за стеклом оконным

шуршат по садам стеклянным

пушные аукционы.

 

***

А я не верю в ту любовь,

что лишь на миг волнует кровь.

 

А я не верю в тех друзей,

что входят в душу, как в музей.

 

Я рая вечного искал

и рай извечный потерял.

 

Ломаю я карандаши,

пытаясь вновь вернуть

давно потерянный в тиши,

травой поросший путь.

 

Я не грущу, и жжет огонь

листву, вовсю урча.

И нежно падает в ладонь

мохнатая пчела.

 

 

ПЛЯЖИ НА РАССВЕТЕ

Магнетиты, что сажа, а кальциты, что сахар.

Прополосканы пляжи, как цветная рубаха.

 

Косы пеной одеты, облака, что гусыни.

Ах, на пляжах рассветы, что рассветы в пустыне.

 

На любом километре волн косматая толочь.

И в рассеянном ветре океанская горечь.

 

 

РОДИНА

Я – как ветка.

Имею собственные колебания,

а раскачиваюсь вместе с деревом.

Боюсь однажды увидеть

срубленную ветку

или голое дерево.

 

***

Я много лет скитался

в краю сухих белил,

обламывая пальцы,

тропу свою торил,

 

и там, где низкий берег,

под шапкою лесов,

стрелял пушистых белок

и грелся у костров.

 

Единственный хозяин,

закон тайги я знал:

ловушек зря не ставил

и зверя уважал,

 

но снег ложился густо,

стелил тропу мою,

и было пусто-пусто,

и грустно, как в раю.

 

 

АСТЕРИКС

Преломляются лучи света,

в острых гранях, как огонь, блещут.

Замечательная вещь лето,

замечательно любить вещи.

 

Над водою рыжий лист кружит,

нет ни слов, ни души, ни воли.

От восторга и любви ужас

проступает, как налет соли.

 

Солнце пляшет на углах камня,

разбиваются лучи света.

Это долгая, как век, память,

это краткое, как час, лето.

 

И сгорает в яростном сонме,

падает, как в каменоломню,

эхо дальнее: «Помни, помни!» –

отзвук, бьющийся: «Помню! Помню!»

 

***

В печи огонь полено гложет,

распространяя тихий свет.

И будущего быть не может,

поскольку прошлого в нем нет.

Но – листья, листья, как сугробы!

Бег ветра сердцу в унисон!

И сладко спать так близко, чтобы

один и тот же снился сон.

 

***

У тихой непрозрачной речки,

Где воды распластались плоско,

Пасутся белые овечки,

Скрипит тяжелая повозка.

Березу ветерком качает,

Внезапный дождь на землю сходит.

Сын за отца не отвечает.

 

И ничего

Не происходит.

 

***

…Дым, как нежные молоки.

Слева, справа – клубы дыма.

 

Добродетель и пороки

рушатся неудержимо.

 

И в заката пляске рыжей,

все мы – жертвы на гарроте.

 

Боже, дай мне силу выжить

на последнем повороте!

 

…Не вещественным составом,

в тигле выплавленном плотно,

а божественным уставом,

выплеснутым на полотна,

пламенем под эти крыши,

криком, не умершим в гроте…

 

Боже, дай мне силу выжить

на последнем повороте!

 

…Что мне вечные вопросы,

если смерть дается даром?

Вот уже и нас выносит

в мир, плюющийся угаром.

И бездумно вечность нижет

дни, тасуя их в колоде.

 

Боже, дай мне силу выжить

на последнем повороте!

 

 

 

Татьяна Пухначева

В Академгородке с 1965. Окончила НГУ, механико-математический факультет, работала в Вычислительном центре и Институте математики СО РАН, сейчас снова вернулась на матфак НГУ – доцентом. Стихи стала писать неожиданно для себя и совсем недавно. Впервые они напечатаны в четвертом выпуске альманаха «К востоку от солнца». В основном же опубликованы в Интернете.

***

Там ярче солнце и мокрей вода.

Нас ждут всегда и нам открыты двери.

Мы приезжаем в эти города,

Самим себе порой уже не веря.

 

Переступив в дому родном порог,

Вдруг видим – все и здесь уже иное.

И то, что нам никто сказать не смог,

Внезапно хлещет нас больнее втрое.

 

Ошметки прежней жизни по углам

И запах тонкий старческого тела...

Не прячь глаза! Гляди, гляди! Ведь там

Ты сам – потом... Боишься? Эко дело!

 

Не трусь, дружок! Смотри, запоминай.

Здесь сходятся что «было» и что «будет».

Толпятся тени, спутав ад и рай,

В фальшивой паутине серых буден.

 

И ты бежишь... Ну что, кишка тонка?

Ты, безусловно, честный добрый малый.

Закрой страницу эту, ведь пока

Тебе здесь находиться не пристало.

 

 

Наталья СМЕЛОВСКАЯ

Дизайнер. Я не отношусь серьезно к своим стихам, для меня это скорее болезнь, которая не лечится. Впрочем, эта болезнь довольно симпатично раскрашивает мою жизнь.

Знакомство

Я с городом чужим знакомлюсь просто –

Иду одна, не ведая пути.

То выйду вдруг на шумный перекресток,

То заплутаю так, что не найти.

Остановлюсь на чьем-нибудь пороге,

Продолжу путь. Шаги мои легки.

Иду и покупаю по дороге

Опасные для жизни пирожки.

04.10.01

 

Прекрасен мужчина, что рубит неспешно дрова

Прекрасен мужчина, что рубит неспешно дрова.

Движенья его беспокоят мне душу, не скрою,

И я замираю пред этой мужской красотою.

(Вот только не надо про Фрейда, все это – слова!)

 

Он мудр, словно змей. Он играет в мужскую игру.

Он рубит легко, его мышцы наполнены силой.

Смотреть на все это для женщины невыносимо,

Но и отвернуться нет сил – заколдованный круг.

 

В такого мужчину влюбиться без памяти просто.

Такое увидеть раз в год – и, считай, повезло.

И если противлюсь, то только лишь Фрейду назло,

Хотя он и прав, этот мной нелюбимый философ.

14.05.02

 

Татьяна СТЕФАНЕНКО

 

***

Ты знаешь, на краю моей души

растёт трава и пахнет облаками,

и каждый день с обветренных вершин

снега стекают…

Ты плачешь?

 

 

понтий пилат

…перейдём из сих мест

Пурпурной каплей в небе – звезда –

наивная! Будто светлей на Земле

станет, если только она

одна укажет путь в Вифлеем.

А я иду в ненавистный город Ершалаим,

и моя печаль,

       как старый свитер

                    с красным подбоем,

жмёт в плечах.

И ни души, лишь скрипят сандалии

                о мелкий гравий…

и в темноте

я вижу, как срывают флаги

                с кремлёвских стен.

Пурпурной каплей в небе – звезда…

а мне идти, поднимая пыль…

и в памяти – лицо Христа и крик толпы…

 

 

***

Над Землёю – черно. Кто-то бьётся в стекло.

Уж давным-давно

                       не светает.

И не падает тень от тяжелых когтей

То ли птицы, то ли печали.

 

Тихо сердце поёт

                 о чём-то своём

под фальшивый скрип половицы

силюсь вспомнить лицо,

своё вспомнить лицо…

но приходят чужие лица.

 

Ветер с юга принёс

            запах мокрых волос

и чуть приторный вкус мармелада.

Улыбнулась душа и ушла не спеша –

ничего ей больше не надо.

 

Над Землёю – черно. Кто-то бьётся в стекло.

Уж давным-давно

                  не светает,

И не падает тень

от тяжелых когтей

то ли птицы, то ли печали.

 

 

***

С ветки на ветку – из солнечно в пасмурно

сонными птахами падает снег…

Помни, что можно летать безнаказанно

Только во сне.

 

 

В кабаке

Я сходила с ума. Мне шаманья трава

нашептала

на знакомый мотив позабытый стих

Мандельштама:

«Помоги, Господь, эту ночь прожить…» до рассвета

над водой дрожать, по листве кружить

лунным светом.

И не в желтый дым ускользать

                        за звуками рваными,

А с дождями лететь, да на пляски

                         с ведьмами пьяными,

да на крик с плетня

           на круги своя возвратиться,

растворяясь в танце,

             сигаретой в пальцах

                                    дымиться.

Неужели я так за жизнь боюсь? В вихре Молоха

над водой дрожу,

             по листве кружусь

                           пьяным шепотом…

 

 

***

Невыносимая долгая память,

как ломота в пальцах,

когда ты жмёшь руку,

                плюющему в след.

Ты мог бы остаться,

хотя бы на двадцать

ударов в секунду,

а может быть, лет…

И через протяжные взгляды,

А впрочем,

от этого мне ненамного хуже…

кромешной ночью крадусь на ощупь

в твою беспросветную душу.

Невыносимая долгая память –

музеи и выставки мрачных портретов,

и слышно, как падают листья,

а где-то

меня вспоминают.

 

 

***

я не могу больше слушать –

больно,

я не могу больше верить –

глупо...

Господи, где ты?

шепни на ухо,

хотя бы матерное,

но слово.

Видела фильмы о вечном…

Мама,

где твои слёзы о детстве?..

вспомни –

как хорошо быть ребёнком,

зная,

что никогда ты не станешь

взрослой.

Мне бы лететь по полю

ветром,

мне бы ронять на Землю

капли,

мне бы как птица… а я нелепо

просто стою и машу руками…

 

 

***

в полёте

выгнулось солнце усталою птицей…

лети и не плачь обо мне –

мы больше не будем

слоняться по свету,

пряча печальные лица,

словно краденый пряник

в грязных ладонях…

Ты улетаешь, и в небе рыдают сосны,

кронами плавя облако

в тёмные капли.

Ты насовсем?

А может, ещё не поздно,

вместо упрямого «нет»,

пожать плечами?

 

 

***

Над дыханием светлых слов

Я расставлю точки и титла…

Если ты – в самом деле –

Бог,

Тогда я – о тебе молитва.

Над твоей Землёй рассвело…

Я подумала –

Что тебе свет?

Господи, неужели никто

Не помолится о Тебе?

 

 

Станислав Федоренко

***

Жизнь бьет по праздникам ключом

И праздником звенит по будням, –

Да будет день с утра нетрудным

И все невзгоды – нипочем.

Коль нам во след рукой помашут,

То мы возьмем, да и не сгинем,

И провожать нас будут маршем,

Ну а встречать, быть может, гимном.

 

 

***

            Как одинокий журавль

Ходят палочки по моей тарелке

            Далеко от родины.

 

***

То ль дуновенье легких крыл,

То ли звезды ночное бденье,

Воды бездонной отраженье,

То ли купанье, то ль кипенье

Нагих танцующих светил,

 – А дел-то: веер лишь открыл!

 

 

***

Поднимается ветер,

Налетит, растревожит, закружит.

Нас с тобой унесет

И спасет от невидимой стужи,

Что крадется нам вслед

И живет уж дыханием нашим.

Миг, полет – и нас нет,

На земле нас считайте пропажей.

Не ищите наш след:

Две летящие легкие тени,

Мы скользнем по земле

И исчезнем в декабрьской метели.

 

 

***

Белым замело,

Как ночи назло

Взмахнула крылом

Птица белая.

То ль снег, то ль метель,

То ль стелит постель

Моя, не моя

Милая.

 

Жена, не жена,

Свечой зажжена,

Нежна, но метелью

Заснежена.

Бела, молода,

Да годы-лета,

Ах, как та вода

С бережка.

 

А где же муж твой,

Какой-никакой,

Виновный виной

Перед суженой…

Да в том не вина,

Что выпил до дна,

А в том, что душа

Сожжена.

 

А я кто такой,

Чей гость дорогой,

То твой, то не твой,

Да из дома – в сад.

Но будет апрель,

Сквозь снег, сквозь метель,

И все у тебя

Сбудется.

 

Белым замело,

Как ночи назло

Взмахнула крылом

Птица белая.

То снег, то метель,

То стелит постель

Моя, не моя

Милая.

 

 

***

Шел дождь, на кленах мокли галки

Как на морском забытом дне,

И узамбарские фиалки

Светились радугой в окне.

 

Еще прозрачная, склонялась

Сквозь дождь весенняя листва

И поминутно растворялась

В зеленой чаше естества.

 

И я подумал, что осталось

Еще немало светлых дней

С весны до осени моей

И что зима мне показалась.

 

 

Виктор ФЕТ

Родился в 1955, закончил НГУ в 1976, аспирантуру Зоологического института (С.-Петербург) – в 1984. Работал с 1976 по 1987 в заповедниках Туркмении, с 1988 – в США. Профессор биологии Университета Маршалла (Западная Виргиния). Литературные публикации (избранные): «Под стеклом. Стихи и другие сочинения, 1973–2000» (Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000); стихи и очерки – в журнале «Литературный европеец» (Франкфурт, 1999–2003); стихи в сборниках «Встречи» (Филадельфия, 2000–2002); «Альманах поэзии» (Сан-Хозе, 1999, 2002–2003); «Зеркало» (Лос-Анжелес, 2002); «Весла» (Остин, 2002); «Побережье» (Филадельфия, 2003); «К востоку от солнца» (Новосибирск, 1999, 2001–2002).

 

ПОСЛЕ РАСПАДА

Когда отпускают цепь,

Тогда наступает степь.

Времени рвется сеть,

И некуда песню спеть.

Идут, стучат поезда

Из некогда в никогда,

Словно не слышат весть

Радостную. Вольно ж

Миру быть на цепи!

Век бесталанный, спи.

Нечего лезть под нож.

16 апреля 2002, Репетек, Туркменистан

 

БАДХЫЗ И РЕПЕТЕК*

На пороге нового века

Запиши в листки дневника:

От Бадхыза до Репетека –

Море глины и тьма песка.

 

За закатною тенью длинной

Образ мысли давно знаком:

Что Бадхыз не покроет глиной,

Репетек занесет песком.

 

Здесь кончается наша виза –

Из-под плотно закрытых век

Все, что вспомнилось для Бадхыза,

Навсегда сотрет Репетек.

18 апреля 2002, Репетек, Туркменистан

 


* Бадхыз и Репетек – заповедники в Туркменистане.

 

 

ФОРМА ЖИЗНИ

Заключенные в хрупком теле

Среди гнили, корней и трав,

Мы не ведаем нашей цели,

Цель на целостность променяв.

 

Нас укутает пласт наносный

От безумного звезд огня,

В нашей жизни молниеносной

Равновесие сил храня.

 

Над границей воды с землею

Пусть шумят тростников стада –

Принадлежность к этому слою

На нарушится никогда.

 

Нас узнали и позабыли,

Нам названия больше нет –

Но взлетают частицы пыли

В атмосферу грядущих лет,

 

И ложатся на мыс отвесный

Там, где тает ночная мгла,

Там, где замок стоит чудесный

Из серебряного стекла.

 

 

ВАГНЕР

 «А времена всегда жестоки,

Не возбухай на времена» –

Так говорил коварный Локи,

Творя наш мир из ткани сна.

 

На лбу у Тора вздулась вена,

Но хитрый Локи не солгал,

Наверно, время – это пена

На кружке пива из Валгалл.

 

Наш мир – собранье мертвых душ,

Недорастащенных на части.

Как безысходны наши страсти,

Как беловежска наша глушь.

 

Непрочен разум в этом мире

Под лип весенний аромат,

Под клëкот огненных валькирий,

Под сводом оперных громад.

 

 

30-е ГОДЫ

                                 Л. Лосеву

Сжатый воздух российского лета

На границе железа и света,

А вначале была тишина.

Мерно плещут молчания строки,

Солнце всходит на дальнем востоке,

А за ним вырастает стена.

Над романсом, кустами сирени

Опускаются летние тени,

Дачный профиль, шуршанье хвои;

Пожелаем вам новых успехов,

Жаль, что умерли Гоголь и Чехов.

Остальные – живые – свои

Рукописные прячут рецепты,

Где я почерк родной узнаю.

Ведь минуты по-гречески «лепты»,

Так прими же минуту мою

В неучтенные эти регистры,

Как привет от далекой сестры

Под некрепкими крышами Истры,

Где бумажные палят костры.

 

Виктор ЧЕРНИКОВ

Родился в первой половине прошлого века, закончил Алтайский институт сельхозмашиностроения и Новосибирский государственный университет, работал технологом на Сиблитмаше и инженером на ВЦ. Участник экспедиций по изучению Тунгусского метеорита, в Тунгусской тайге написаны многие стихи и песни.

 

ИЗ СТАРОГО БЛОКНОТА

За все волнения в крови,

За звезды над прудом,

Женитесь, братцы, по любви –

Расчет придет потом.

Друзья мои, как счастлив я,

Кружится голова,

Есть у меня теперь семья,

И я – ее глава!

 

Гордись, жена моя, гордись,

И я с тобой в ряду,

Какой развесистый редис

Взрастили мы в саду!

О, как прекрасен огурец

И сладок помидор,

Какой я, право, молодец –

Не знал я до сих пор.

 

Да здравствует иная жизнь,

Пришла твоя пора!

Я стал гранит науки грызть,

И в нем теперь дыра.

Я написал бессмертный труд,

Где видно без труда,

Что не туда они идут,

А мы идем туда.

 

Теперь не пахну я рекой,

Травою и костром,

По вечерам спешу домой,

Ведь у меня есть дом!

Друзей сумел я позабыть,

И дальние края,

Я стал таким, как надо быть, –

Но это был не я.

1987

 

***

Там, где люди равны, одинаково робки и жалки,

Где кричи – не кричи, а случится – и дело с концом,

В коридоре больницы, напротив дверей раздевалки,

В тусклом зеркале вдруг мне привиделось чье-то лицо.

 

Что-то остановило меня перед этой картиной,

Что-то было не так, отчего я застыл перед ней,

Чья-то мятая рожа, заросшая серой щетиной,

Как затравленный бомж, улизнувший из царства теней.

 

Два нелепых значка на протертой и выцветшей куртке,

Сразу видно, не раз в Second hand'е бывала она,

На кармане дыра (не храните в карманах окурки),

Да унылая плешь, словно в тучах мерцает луна.

 

Может, знал я ее, эту морду, и не по рассказам,

Может, пили мы с ней и не раз, и не два – ну и что ж?

Вдруг она подмигнула нахально слезящимся глазом:

Отчего ж ты, паскуда, себя уже не признаешь?

 

Я бежал коридором, на выход направив движенье,

Только виделось мне, только слышалось мне за спиной,

Как ругалось вослед и плевалось мое отраженье,

И кривлялось оно, и смеялось оно надо мной.

Апрель, 1997

 

***

Какой на сердце праздник,

Когда во всей красе

Вдруг зацветет лабазник*

На чековской косе. **

 

Июльская природа,

Слепящий небосвод,

И пряный запах меда

Над озером плывет.

 

Целебный чай заварим

Огонь зажжем в крови,

И снова мы поверим

Надежде и любви.

 

Поверим снова в праздник

В таежной полосе,

Когда цветет лабазник

На чековской косе.

                        Ванавара – р. Катанга 20.07.2002

 


* Лабазник (таволга, белоголовник) – растение семейства розовых.

** оз. Чеко находится в районе Тунгусского взрыва.

 

 

Александр ЧЕХ

***

Я теряю — не из виду, нет — из слуха

эту комнату, столь явственную днём.

Я не чувствую хранительного духа,

наполнявшего собой её объём.

 

Часовой вдруг удалился. Я не слышу

недоверчивого стрёкота сверчка:

то не эдак, то не так… И в эту нишу

пробирается затишье с чердака.

 

Прорывается в подъезде — не соседнем,

а подальше — шум отпущенной воды:

умывается ложащийся последним

под тромбон водопроводной правоты...

 

Под погашенными на ночь фонарями

пролетает легковой автомобиль,

и становятся немыми пустырями

магистрали под осевшей, словно пыль,

 

тишиной… Ни близлежащие кварталы

с летаргией круглосуточных ларьков,

ни промышленные зоны, где застала

большинство технологических кругов

 

профилактика — не сдерживают слуха.

Разве только километрах в десяти

эшелонами аукаются глухо

мимо города идущие пути.

 

За железной же дорогой — бездорожье,

погружённые в безмолвие поля.

Как бы ни был он остёр и осторожен,

но из слуха пропадает вся земля.

 

Что осталось в обеззвучившемся мире?

Только слабое потрескиванье звёзд,

во вселенском — будто радио—эфире

означающее просто перерост,

 

оставленье волновых диапазонов,

где программное вещание идёт…

Не забылся я в неслышимости звона.

Продолжаю оборотом оборот —

 

и настроечную ручку ни помеха

не преследует, ни завтрашний прогноз…

Я не сплю. Я просто вслушиваюсь в эхо

того голоса, что Слово произнёс…

 

 

ЭТЮД

            Звёзды над городом колки, как стернь…

            А. Чех

Не забуду я, как вызвездило ночью

над изломами хребтов, и в изумленьи

топонимику небесного воочию

озирал я, каменея на земле.

 

Ибо души, как и скалы, — помню живо —

завороженные речью бородатых

небожителей, парили после лживости,

приближающей к нам звёзды в городах.

 

Мегаполисы мерцают фонарями

тротуаров и оконными огнями.

Мы копируем высоты всё упрямее,

в своевольном ослепленьи гомоня.

 

Чем столичней мегаполис, тем сильнее

отсыревшей осыпается извёсткой

его небо — тем пустыннее селения

потускневших, но не падших его звёзд…

 

 

Марат ШЕРИФ

Родился в Казахстане. Закончил физический факультет НГУ в1994. Первое стихотворение написал на первом курсе. Сборники стихов: «Трудно первые сто грамм» (1993), «Вторая треть» (2001). Публикации в периодике РФ и СНГ, участие в Internet-проектах.

 

ПОСВЯЩЕНИЕ ЯНКЕ ДЯГИЛЕВОЙ

В дурдоме кончился бой.

Уже скрутили ребят;

целует знамя герой

– на то особый обряд. –

Не будет долгих погонь:

конвой откроет огонь.

А на кривом берегу

одни косые в дугу.

 

Ты прижимаешь ладонь…

Ты говоришь: – Убегу!

 

И расплескаться водой,

и вдруг остаться одной,

и не проститься с собой…

 

Иди скорее домой.

 

 

***

Говорят:

яма, забытьё,

небыль.

Никакого рая, ё-моё.

 

Вправо-влево

выруливаешь, догорая,

орёшь: «мама дорогая!»

нервничаешь и всё такое;

в общем, рвёшься живым из боя,

а боя не было.

 

Прямо над головою

синее-голубое

небо.

 

 

УЧЕНИК МОЦАРТА

Вон, в классе у Сальери

все давно разошлись,

а тут сидишь тупой тетерей.

Бескайфовая жизнь.

Когда маэстро заскучает

после первых двух нот,

то это чётко означает –

не поставит зачёт.

 

Ему-то что, он гений.

Даже шуточки – в кайф.

И кстати, кто ещё на сцене

так накачивал драйв!

А тут: – Давайте всё по новой!..

 

Отвернулся весь мир.

И темперирован хреново

клавир.

 

И вот ты снова начинаешь

с этих самых двух нот.

И слёзы капают на клавиши,

и капает пот.

В железный зад удары сердца

отдаются как звон.

– Ну, не родился ты таким же, как он!

 

Когда твой шеф – сам Моцарт,

это ж надо стать КЕМ?!

Но на халяву нету способов

уйти от проблем.

Горчат последние остатки

молока на губах.

– Вам надо больше репетировать, Бах!

 

 

Константин ШУШАРО

 

<Подражание любительскому фото>

<Увиденные, но не отснятые «кадры»>

 

<Кадры-1>

1

на Горской

сползают по крутости берега-склона

                                               в пойму Оби

остатки деревни-города

избенки стары кривобоки грязны

подтесняют, подпинывают их многоэтажные новоделки

скоро смешают как мусор строительный рядом с собой

а потом,

      и он зарастет газонным весёло зеленым «бурьяном»

 

3

проезжая мимо

из окна троллейбуса

вижу как пара

            парень и девушка

                        идут языком прибрежного льда

                                               белым весенним пляжем

                                                                       взявшись за руки

 

4

а над городом стоит смог

поднимается от реки

растекается с труб

                                   ТЭЦ

 

5

ветер сменился на пол-

                                          ночь

дымные флаги

развернулись мне в-

  профиль

 

6

просеялся дождь

прошел снег

ветер дул-дул

да и выдул зиму

опять наступила весна

 

<Кадры-2>

 

2.

двадцать один ноль восемь

двадцать ноль Цэ

двадцать шестое

                 седьмого

                        месяца года

 

3.

я качу к дому

Журнал читаю

Играет радио

И замечаю

            по-кадрово

Девушку красивую

              на остановке

Тонко в-строенную

            сгибом стеклянным

Маящуюся в ожидании

Прекрасную в бдении

И внезапно зевающую

            разбивая в осколки

                        все собой восхищение

 

<Кадры-3>

1.

как-то вдруг заострились верхушки березы

особо

            кустом животворным

но ведь это всего лишь взгляд ограниченный рамкою форточки

 

2.

по телевизору ночью шел фильм французский

камера визионёрствовала сквозь окна

два человека о чем-то ругались

в рамке кадра шумел то ли сад, то ли сквер

…………………………………

я так и не понял, где птицы запели

там или здесь, где так я от лета отвык

 

3.

по двору решительным шагом махнула девица к дому напротив

и топот ее каблуков я услышал

как же земля во истину твердь что носит нас и нашу решительность

    в цели

 

4.

деревья вдруг качнулись

то ветер пролетел

мгновение затмив собой

 

5.

взглянув в окно

опершись взглядом о земь

наткнусь на угол между тенью и стволом

он даст мне новый кадр…

Весна 1999–весна 2003

 

 

Андрей Щетников

Родился в 1963 в Новосибирске, окончил в 1986 физфак НГУ. Координатор виртуальной Лаборатории теоретической и прикладной эпистемологии. Автор семи поэтических книжек. Переводы с испанского. Главный редактор литературного журнала «Кто здесь?» Председатель издательской артели «Напрасный труд».

 

Второе зеркало

«Утро было свежее, но прекрасное». Я прочёл эти удивительные, в своём роде единственные слова, открыв книгу на случайной странице. Дальше читать совсем не хотелось. Да и зачем? Этого было уже достаточно. Негатив негатива заново становится позитивом. Минус на минус даёт плюс. Можем ли мы надеяться на то, что отражение отражения вновь окажется реальностью? Благоговение и благодарность (буду употреблять эти слова, размышляя о русской литературе) — это очень разные чувства по своей природе, и первое почти исключает второе. Утро было свежее, но прекрасное. И я благодарен ему за это.

 

 

Приношение Галибу

Кто сказал, что я не верю в день Страшного суда?
Верю. Но ночь разлуки ещё страшнее.

Мирза Галиб

На пороге мертвецкой я пьян мертвецки.

Меня знобит самая мысль о тебе.

 

Всё, что рискнуло притвориться серебром, обернулось золотом.

Вот я и проснулся, чтобы записать эти строки.

 

Я был пленён тем взглядом, что открылся мне в твоём взгляде.

Вот меня и пытают на огне благочестия.

 

Разрозненные слова сами складываются в мелодию сердца.

Меня опять будут спрашивать, где же рифма в этой газели.

 

 

Соснора

«В юных женщинах попадаются души». Но похожа душа на фонарик, а что ты с фонариком будешь делать? Она и сама не знает. Мимолётно всё. Удивлена сначала, потом раздражена немного, потом растеряна, потом забыла. Висит фонарик на дереве, раскачивается на ветру. А хозяйка ушла давно. Тысяча человек вышла, ходят вокруг. Слепые все. Ночь ли, утро — не видно ни зги. Спрашивают — зачем? Есть тысяча вещей, чтобы не знать об этом. Роса холодна, край неба тяжёл. Нет ему ничего, вот он и онемел внутри, снаружи одревеснел совсем.

 

 

Серебряный бор

Памяти Генриха Сапгира

тысяча дыханий

жирные цифры наверху

настоящие люди летают в небе

(чёрные котелки пузатые кошельки

золотые печатки надушенные платки)

а внизу карусели прятки пятки

и торговые палатки

вот это и ещё настоящее лето

 

 

Апокрифические фрагменты

Ученик спросил:

— Что мне отвечать, когда меня спрашивают о моей вере?

Учитель сказал:

— Есть одна вера, одно знание, один опыт: Царство Божие внутри нас. Все прочие догматы — не более чем хороший повод отправить на костёр своего ближнего. Подумай об этом и отвечай, как знаешь.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А ещё учитель сказал (и мы до сих пор не знаем, как к этому относиться):

— Приди к нам, Господи, на уроках религиоведения. Аминь.

 

 

Без звука

Вот допустим человек говорит

А его никто не слышит

 

Значит он что-то важное говорит

Значит его никто не услышит

 

Он своё говорит ему слышна

Круглая квадратная тишина.

 

 

Марсианин

Fui punto en multitud por donde fui

nadie me detectó y así aprendí.

S. Rodríguez. Casiopea

время начинает разворачиваться рапидом

двадцать пятый кадр отчётливо виден

 

я смотрю на него почти не моргая

подожди меня здесь моя дорогая

 

перехожу через улицу в потоке авто

похоже что меня не замечает никто

 

играют на арфе живые покойники

исполняют марсианские хроники

 

 

Июнь

1. Ищу, что бы мне перевести на русский язык. Но то, что мне нравится (Сапгир, например), и сразу было написано на русском.

2. Я намереваюсь написать книгу, философский трактат в духе Якова Друскина. Она будет называться «Книга о бытии и небытии». Однако о бытии и небытии в ней не будет идти и речи. Это будет книга о птицах.

3. В день города на площади раздавали хлеб. Зрелищ, по-видимому, тоже хватало. Но водки не было.

 

 

Э С С Е

Виктор IВАНОВ

Родился в 1977, окончил гуманитарный факультет НГУ в 1999. Печатался в альманахах «Черновик», «Стетоскоп», «Вавилон», «Футурум», в журналах «Уральская новь» и «Кто zdеs`?»

Разговор о поэзии...

Как часто в нашей жизни мы сталкиваемся с повторением, механическим и болезненным! Сколь многих удалось ему ввести в обман. Ведь повторение — слуга глупости, ее посыльный, дядька ума человеческого, притворный друг опыта, часовщик сердца, рука в силке. Меж тем повторение — единственная зацепка для сонной памяти и одновременно ее препон. Повторение — ошибка, в результате которой человек впадает в забвение мира вещей, и одновременно то, чем он выдает себя, сам того не зная, выставляя себя в смешном виде.

Мы знаем, что в старости люди склонны забывать слова, но они же склонны к такому воспоминанию, которое стремится к единице, к остановке, которое хотело бы стать одним, бессчетно повторенным словом. У иных это проявляется и в более раннем возрасте. Расскажу один случай: мой друг работал сторожем на стройке, раз я пришел к нему в гости, где и состоялась моя встреча с Т. Это был простоволосый худощавый мужчина с узелками, шишками под белесыми глазами. Он крепко пожал мне руку, назвав себя, и вдруг принялся читать стихи: первым был «Вересковый мед», за ним следовала непристойная песня из тех, что поют в детском саду (слов было не разобрать, кроме матерщины). Третьим и последним шло стихотворение М. Ю. Лермонтова, знакомое всем по школьной программе «Смерть поэта».

Т. начал: «погиб поэт, невольник чести, пал, заклеветанный молвой». Он постепенно повышал голос, пока не достиг пароксизма в троекратном: Убит! Убит! Убит! После чего он вновь протянул мне руку, не узнавая, и представился. Так повторялось трижды или четырежды. В первый раз мы испытали удивление, во второй — переглянулись, в третий — с трудом подавили смешок, в четвертый — почувствовали себя в его власти. Помню его голову, покачивающуюся под светом лампы накаливания, и его губы, беззвучно шепчущие что-то. Когда я рассказал об этом своему дяде, посетовав на беды, какие грядущее сулит алкоголикам и старикам, то он резонно и словно на меня намекая возразил, что повторяться — свойственно каждому человеку.

Это происшествие основательно подзабылось, но недавно я вдруг вспомнил, как сам впервые почувствовал, что в груди моей трепещет и поет в моей голове птица, когда еще в школе прочитал это стихотворение Лермонтова — вслух, перед классом. Вспомнил — и как судорога пробежала по моему телу, как побледнел я и словно взглянул на себя со стороны — как раз на слове «убит». Вспомнил я и то, что всего два года спустя, двадцатикратно прочитав одно стихотворение Пушкина, я уже не мог сказать, о чем оно, как будто бы полностью его прослушал. Стихотворение это заканчивалось «как тяжко я страдаю».

Когда мне было 11 лет, мой друг Женя Бройтман научил меня, что в любви нужно изъясняться намеками. Вскоре мои намеки стали настолько отдаленными, непрозрачными, что их никто уже не понимал.

Когда мне исполнилось 16 лет, я писал стихи, и один преподаватель описал это так: «Витя ломает палку языка».

В стихах я все дальше удалялся от описания чувств, несмотря на то что реалии часто бывали первым импульсом к высказыванию. Но слова должны были схватить еще не бывшее чувство с другой стороны, после небольшой паузы, кольнуть в сердце. Мне хотелось, чтобы событие лишь отдаленно напоминало о себе в тексте. Поэтому первичным материалом, точкой отсчета часто становилось не само событие, а воспоминание о нем, его призрак. Для того чтобы написать стишок, я прибегал к следующей операции с повторением: многократно думал о слове, приближая его к пределу, до тех пор, пока оно не утрачивало для меня смысл. Это было нечто вроде мономании — болезненной сосредоточенности на одном предмете. Затем я отвлекался — и появлялось следующее слово, которое сходствовало с первым, было его «побегом». Иногда я пытался «вспомнить» стихотворение, как если бы оно состояло из забытых слов или слов, похожих на них. Первым всегда было усилие забывания, афатическая пауза, на дне которой мелькал образ предмета или забытое имя птицы.

Стихотворение можно было считать удачным, если после ряда слов в нем появлялось слово-пароль, стягивающее текст и внятное сердцу каждого. Либо текст вертелся вокруг этого слова, не называя его. Это слово помогало избыть власть повторения. Мне хотелось добиться того, чтобы целая строфа воспринималась как одно слово, которое иначе нельзя произнести, — читать ее следовало целиком. Стишок был снимком моего ума и жизни моего тела, накопленной к моменту его написания. Он показывал своеобразное «тело ума», проницающее всего человека.

Мой дядя частенько воровал книги в городской библиотеке: так на его полку попала книжка Геннадия Айги «Здесь». Дядя почитал Айги первым поэтом среди ныне живущих и самым главным — после Пушкина и Хлебникова. Эта любовь передалась и мне, но не сразу. Однажды я читал стихотворение Айги и не усматривал в нем связи слов. Вдруг что-то отвлекло меня, я посмотрел вокруг — и увидел текст Айги перед собой: он стал лугом, деревом, онемевшим от пения. За подбором слов вдруг услышался какой-то прекрасный, непонятный и незнакомый язык, но он смог возникнуть лишь благодаря тексту написанному.

Я стал стремиться к тому, чтобы «кажущийся голос» звучал и в моем тексте. Только я использовал рифму явную и скрытую. Ритм, удачно найденный, возможный только в данном тексте, позволял лучше схватывать аффекты и произвести их снятие.

После нескольких экспериментов с фонетической заумью я обратился к зауми словесной — я хотел произвести изъятие, выемку смысла из понятных слов, приурочив это мгновение к снятию аффектов в читательском восприятии. Полностью текст мог реализоваться только в голосе: мне казалось, что каждое слово в голосе вооружается копьецом, а точность порядка слов определяет меткость броска.

Иногда мне задавали вопрос: зачем написано то или иное стихотворение. Сперва я пожимал плечами. Но потом решил ответить хотя бы для себя. Цели могут быть разными. Например, стихотворение «Jeanne DARK» — любовный заговор, в котором под именем Жанки выступает и «автор», и «объект» его любви. Имя становится медиумом, а само стихотворение — спиритическим сеансом, цель которого — украсть сердце возлюбленной.

Всегда я мечтал сочинить комедь. Одной из попыток стал «Собутыльник Сомнамбулы» — поэма в пяти частях, в которой две фигуры: «внутренний человек» и его «соглядатай» — ведут между собою разговор. Тема их разговора — второе пришествие, которое представлено в тексте негативно. Нагнетая мрачные образы, я стремился достичь их снятия в конце. Читать ее следовало речитативом, с минимальными паузами, по памяти, добиваясь механического звучания. Задача чтеца — представить зрителям человека, глаза которого вращаются во все стороны, — фигуру Всеведа, в духе Яна Комменция. Сыграть машинку для извлечения звуков.

Чтению вслух я учился у И. Лощилова, Тома Вэйтса, М. Соковнина, записи которого привез в наш город Вс. Некрасов. В последнее время читаю стихи в рэповой манере, чтобы уйти от традиции, заставить слушателя по-иному воспринимать слова, через несоответствие текста и манеры чтения, а также для того, чтобы подчеркнуть комичность своего положения.

Однажды мне были сделаны три упрека: а) в номинализме; б) в реализме; в) в умозрительности; — и все в один день. Умозрительность — пожалуй, поскольку, делая текст, я исхожу из посылки, что «ошибка в понимании» заложена в саму природу знака, что между именем и вещью образуется чуть видимый разрез, как если бы вновь приставить к телу отрубленную голову и добавить бальзама.

Я, конечно, не приглашаю читателя к созерцанию божественного лектона, это было бы слишком. Самым важным моментом, связующим чтение незнакомого текста и создание своего, мне представлялся момент непонимания, но такого, которое вызывало бы сильное жжение в груди, между легкими и сердцем. Стихотворение должно производить такой же эффект, как выпитая стопка водки на поминках по любимому родственнику. В такие минуты водка и «Прима» меняют свой вкус, становятся сладкими. Я хотел бы, чтобы при чтении текста у читателя возникал иллюминацион, чтобы он был оглушен, пронзен насквозь («убит, убит!»). Стихи должны проницать человека, делать его стеклянным, подобно лиценциату Видриере. Это чувство я испытываю, когда читаю строки Яна Сатуновского «Приснились двоюродные дядьки, дядя Леопольд и дядя Мулле». Я и сам стремлюсь к такому письму.

Новосибирск

Русская мысль (Париж). 2003. № 4445. 27 февр.

 

П Е Р Е В О Д Ы

 

Ирина КОМИССАРОВА

Английский поэт Алан Браун появился в новосибирском Академгородке в октябре 1990. Познакомился с поэтическими кружками, существовавшими в то время, их участниками, выступил в университете, школах, клубах нашего города, побывал в гостях на частных встречах… С тех пор у автора этих строк появился верный друг среди поэтов Великобритании.

 

Алан Браун

 

АКАДЕМГОРОДОК

Сумерки, спускающиеся на глубокую

тишину асфальта Морского проспекта,

несколько пестрое собрание людей,

ожидающих очереди на автобус;

толкающихся как муравьи –

плечо к плечу,

скрывающихся, исчезающих,

оставляющих позади себя

прихрамывающие флаги,

опустелую дорогу.

 

Грозди звезд и круглая тонкая луна

расположены на подслеповато-белесоватом небе;

облако,

подталкиваемое ветром в течение дня.

Октябрь – на полпути к настоящей зиме,

загадывающей загадки первым снегом;

здание, дорога и дерево,

городской пейзаж, пронизанный

неземной невообразимой тишиной.

 

Для тех, у кого потребность

в необходимых простых вещах,

рестораны не доступны.

Нет хлеба, нет мыла, нет мяса, нет пива.

У Гласности две пустые протянутые вперед руки,

но она светится каким-то неизвестным

внутренним огнем,

жаром,

сравнимым со сражением людей

на окровавленном снегу.

 

Горькие тени присутствуют в березовом лесу,

безымянные, пронизывающие разум,

как если бы прошедшее могло возвратиться

и Достоевский бродил бы рядом.

1990

 

ДЛЯ ТЕХ, КТО ЗНАЕТ

Бог всегда ожидает грузовики с крупным рогатым скотом,

Как прячущееся дерево, что внезапно бросает белую тень

На жесткий гравий грязноватой дороги,

И решительно останавливает нас на жизненных путях,

Как разрыв орудийного снаряда.

Затем одиночное волнение приходит к нам

По холодному острию его тени.

Мы поднимаем руки, и на удивление они передают нам

Энергию желтоватого света, подобного солнцу.

Мы ускользаем, как растворяющееся облако

От поднимающегося солнца,

Неуверенные в дороге, но Бог начинает возрастать

Внутри нас. У нас нет иного выбора,

Как у листьев под тяжестью снега,

Тело разрывается от совершенного счастья,

Удерживая его в темноте.

Только сейчас наши поднятые руки остаются

С рассветающим небом вокруг них,

В незнании,

Что они способны умереть.

 

 

 

Андрей Щетников

 

Хорхе Луис Борхес (1899–1986)

 

Из книги «Жар Буэнос-Айреса» (1923)

 

Площадь Сан-Мартин

Маседонио Фернандесу

В поисках вечера

я напрасно бродил по улицам.

Арки порталов уже утонули во мраке.

Тонкой полировкой красного дерева

вечер застоялся на площади,

спокойный и зрелый,

благодетельный и изящный, как светильник,

ясный, будто лицо,

тяжёлый, как жест безутешного человека.

Всё затихает,

когда деревья (жакаранды, акации)

ниспосылают нам отпущенье грехов

и милосердные линии

смягчают строгость невозможного памятника,

а переплетение ветвей наполняется

славой равноудалённых лучей

голубеющего небосвода и багряной земли.

Как славно уходит вечер,

особенно если наблюдать за ним с тихой скамейки!

А где-то внизу

калитка мечтает о далёких просторах,

и глубокая умиротворённая площадь

приоткрывается, словно мертвец, словно сон.

 

 

Пустая комната

Красное дерево

длит и длит свою вечеринку

среди нерешительных шпалер.

Дагерротипы

лгут обманчивой близостью лет,

задержавшихся в зеркале,

а посмотришь вблизи — они тут же

мутнеют, как ненужные даты

призрачных годовщин.

Столько лет к нам взывали

их тоскующие голоса,

и теперь они чуть различимы

на заре туманного детства.

Свет наступившего дня

проникает в оконные стёкла

вместе с уличным гамом и суетой

и вытесняет в тёмный угол

слабый голос былого.

 

 

Из книги «Делатель» (1960)

 

МУЗЕЙ

 

О научной строгости

...Искусство картографии достигло в этой Империи такого совершенства, что карта одной-единственной Провинции занимала по площади целый Город, и карта всей Империи — целую Провинцию. Со временем эти Огромные Карты были сочтены неудовлетворительными, и Коллегия Картографов создала Карту Империи, которая имела размеры Империи и совпадала с ней во всех деталях. Будучи не столь преданными Изучению Картографии, Следующие Поколения обнаружили, что эта гигантская Карта является бесполезной, и не без Нечестивости предали её Палящему Солнцу и Зимним Холодам. В пустынях на Западе сохранились обветшалые Обрывки Карты, в которых обитают Животные и Бродяги; и во всей Стране не осталось ни одной реликвии Географических Наук.

Суарес Миранда, «Странствия благоразумных мужей», кн. 4, гл. XLV, Лерида, 1658

 

Четверостишие

Другие умерли, но ведь это случилось в прошлом,

а это время года лучше всего подходит для смерти.

Возможно ли, чтобы и я, внезапнее Якуба Альмансура,

умер, раз были должны умереть розы и Аристотель?

Из «Дивана» Альмотасама эль Магреби (XII век)

 

Пределы

У Верлена есть строка, которую я не вспомню снова.

Поблизости есть улица, запретная для моих ног,

есть зеркало, взглянувшее на меня в последний раз,

есть дверь, которую я закрыл до конца времён.

Среди книг моей библиотеки (я смотрю на них сейчас)

есть одна, которую я уже никогда не открою.

Этим летом мне исполнится пятьдесят.

Смерть изнашивает меня непрестанно.

Хулио Платеро Аедо, «Надписи» (Монтевидео, 1923).

 

Поэт объявляет о своей славе

Моя слава измеряется кругом небес,

библиотеки Востока спорят из-за моих стихов,

эмиры ищут меня, чтобы наполнить мой рот золотом,

ангелы выучили наизусть мой последний заджаль.

Мои инструменты — унижение и тоска;

отчего я не родился мёртвым!

Из «Дивана» Абулькасима эль Адрами (XII век)

 

Благородный враг

Магнус Барфод в 1102 году решил полностью завоевать все королевства Ирландии; говорят, что накануне своей гибели он получил это приветствие от Мюирхертаха, короля Дублина:

Пусть тебе служат грозная буря и звонкое золото, Магнус Барфод.

Пусть обернутся удачей твои битвы на полях моего королевства.

Пусть твои грозные руки, король, ловко ткут ужасную ткань меча.

Пусть враги твоего меча станут кормом красного лебедя.

Пусть твои многоликие боги насытят тебя и славой, и кровью.

Пусть заря увенчает твои победы, король, умыкнувший Ирландию.

Пусть ни один из твоих дней не воссияет так, как завтрашний день.

Ибо он будет последним. Я клянусь тебе в этом, король Магнус.

Ибо свет ещё не забрезжит, а я сотру тебя в прах, Магнус Барфод.

Из трактата «Anhang zur Heimskringla» (1893), H. Gering.

 

Le regret d’Héraclite

Я был всяким, каждым, любым, и никогда только не был

Тем человеком, в чьих объятьях угасла Матильда Урбах.

Гаспар Камерариус, Deliciae Poetarum Borussiae, VII, 16

 

In memoriam J. F. K.

Это была старинная пуля.

В 1897 г. её выпустил в президента Уругвая юноша из Монтевидео, Арредондо, который в течение долгого времени ни с кем не встречался, чтобы стало ясно, что у него не было сообщников. Тридцатью годами раньше эта же пуля убила Линкольна, став орудием преступного деяния или магии актёра, перевоплощённого словами Шекспира в Марка Брута, убийцу Цезаря. В середине XVII века возмездие употребило её, чтобы предать смерти шведского короля Густава Адольфа в самой гуще битвы, этого публичного жертвоприношения.

А ещё раньше эта пуля была другими предметами, потому что пифагорейское переселение душ присуще не только людям. Она была шёлковым шнурком, который посылали визирям на Востоке, была ружейными залпами и штыками, которыми добивали защитников Аламо, была треугольным ножом, которым отсекли голову королеве, была тёмными гвоздями, пронзившими плоть Искупителя и дерево Креста, была ядом, который карфагенский военачальник хранил в железном перстне, была безмятежной чашей, которую выпил Сократ, когда наступил вечер.

На заре времён она была камнем, который Каин метнул в Авеля, и ей ещё предстоит стать такими вещами, которых мы сегодня не способны представить и которые будут в состоянии покончить с человечеством и с его удивительным и хрупким предназначением.

 

 

Из книги «Тайнопись» (1981)

 

Декарт

Я — единственный человек на земле; но возможно, что нет ни земли, ни человека.

Возможно, что бог меня обманывает.

Возможно, что бог приговорил меня ко времени, этой продолжительной иллюзии.

Мне приснилась луна и приснились мои глаза, воспринимающие луну.

Мне приснился Карфаген и легионы, разрушившие Карфаген.

Мне приснился Вергилий.

Мне приснился холм Голгофы и кресты Рима.

Мне приснилась геометрия.

Мне приснились точка, линия, плоскость и объём.

Мне приснились жёлтый, синий и красный цвета.

Мне приснилось моё болезненное детство.

Мне приснились карты и королевства, и некий поединок на заре.

Мне приснилась необъяснимая боль.

Мне приснилась моя шпага.

Мне приснилась Елизавета Богемская.

Мне приснились сомнение и достоверность.

Мне приснился вчерашний день.

Быть может, его и не было; быть может, я и вовсе не родился.

Возможно, что этот сон мне тоже только приснился.

Я ощущаю малую толику страха и холода.

Над Дунаем распростёрлась ночь.

Мне и дальше будут сниться Декарт и вера его отцов.

 

 

Трость, покрытая китайским лаком

Её обнаружила Мария Кодама. Несмотря на свою внушительность и прочность, она необычно легка. Тот, кто видел её, обратил на неё внимание; тот, кто обратил внимание — запомнил.

Я смотрю на неё и чувствую, что она является частью некоей империи, бесконечной во времени, воздвигшей свою стену, чтобы создать волшебную страну.

Я смотрю на неё и думаю о Чжуан Цзы, которому приснилось, что он был бабочкой; проснувшись, он не мог понять, снилось ли ему, что он — бабочка, или это бабочке снится, что она — человек.

Я смотрю на неё и думаю о ремесленнике, который обработал бамбук и согнул его так, чтобы моя правая рука могла крепко на него опереться.

Я не знаю, жив ли он или уже умер.

Я не знаю, даос ли он, буддист, или толкователь книги шестидесяти четырёх гексаграмм.

Мы никогда не увидимся.

Он затерялся среди девятисот тридцати миллионов.

И всё же нечто связывает нас.

Вполне возможно, что Некто стремится к этой связи.

Вполне возможно, что вселенной нужна эта связь.

 

 

Синто

Когда нас постигла полная неудача,

на какую-то долю секунды нас могут спасти

микроскопические приключения

внимания и памяти:

вкус фруктов и вкус воды,

лицо, вернувшееся к нам во сне,

первые ноябрьские жасмины,

неутомимая устремлённость магнитной стрелки,

книга, которую мы считали утраченной,

пульсация гекзаметра,

поворот ключа, открывающего дом,

запах библиотеки или сандалового дерева,

прежнее название улицы,

раскраска географической карты,

неожиданная этимология,

ровный край подстриженного ногтя,

дата, которую мы попытались вспомнить,

подсчёт двенадцати гулких ударов,

резкая физическая боль.

Восемь миллионов божеств Синто

тайно странствуют по земле.

Эти скромные вдохновители

прикасаются к нам и уходят дальше.

 

 

 

 

 

Из книги «Атлас» (1984)

 

Начало

Два грека беседуют между собой; возможно, это Сократ и Парменид.

Будем считать, что мы никогда не знали их имён; история станет тогда более таинственной и более спокойной.

Тема диалога вполне абстрактна. Иногда они ссылаются на мифы, хотя оба уже перестали в них верить.

Приводимые доводы могут исходить из ложных посылок и не вести к заключению.

Они не спорят. Не стремясь убеждать и быть убеждёнными, они не думают о корыстях и потерях.

Они согласны в одном; им известно, что обсуждение может оказаться дорогой, ведущей к истине.

Свободные от метафор и мифов, они размышляют или пытаются размышлять.

Мы никогда не узнаем их имён.

Эта беседа двух неизвестных, происходящая где-то в Греции, является поворотным пунктом Истории.

Они оставили позади заклинания и магию.

 

 

Лабиринт

Это Критский лабиринт. Это Критский лабиринт, в центре которого находился Минотавр. Это Критский лабиринт, в центре которого находился Минотавр, которого Данте представлял быком с головой человека, и в чьей каменной сети заблудилось столько поколений, а этим утром блуждаем мы с Марией Кодамой. Это Критский лабиринт, в центре которого находился Минотавр, которого Данте представлял быком с головой человека, и в чьей каменной сети заблудилось столько поколений, а этим утром блуждаем мы с Марией Кодамой, и продолжаем блуждать во времени, этом другом лабиринте.

 

 

Пустыня

В трёхстах или четырёхстах метрах от пирамиды я наклонился, зачерпнул горсть песка, молча высыпал его немного поодаль и тихо произнёс: «Я изменил Сахару». Действие было ничтожным, однако незамысловатые слова оказались точными, и я подумал, что вся моя жизнь ушла на то, чтобы произнести их. Воспоминание об этом событии осталось самым сильным из впечатлений, которые я привёз из Египта.